Читаем Генерал Ермолов полностью

В центре огороженного пространства горцы зачем-то свалили хворост и сложили аккуратными стопками дрова. Там же возвышался высокий шест или кол. Привязанный к столбу в кольце огня стоял человек.

   — Он в русской военной форме, Апшеронского полка, кажись...

Казак вернул подзорную трубу капитану, спросил волнуясь:

   — Что будем делать, вашбродь?

   — Если вынесемся из леса, можем попасть под свою же картечь. Если промедлим — они его спалят.

   — Я к его сиятельству! — вскакивая, крикнул Фёдор.

* * *

   — Отвьючить бурки! Развьючить седла! Наконь! — скомандовал есаул Фенев.

   — Кони нимало не отдохнули... Усталые, эх! Счастью не верь, а беды не пугайся! — сказал Вовка Кречетов.

Казаки разобрали ники. Алёшка Супрунов развернул синее знамя. В первых рассветных лучах засветился вышитый серебром лик Спаса Нерукотворного.

   — Верой православной спасаемся, ребята! — крикнул Мадатов, вынимая клинок из ножен. — Пики к бою, знамя вперёд!!!

Лавина всадников выплеснулась из леса. Более версты шли на рысях в полном молчании. Фёдор слышал лишь свист ветра в ушах, глухой топот копыт и размеренное дыхание Соколика. Впереди, в полумраке раннего утра, словно падающая звезда, сверкало навершие полкового знамени.

   — Пики к бою! — прозвучал в отдалении голос Петрухи Фенева.

   — Шашки долой! — эхом отозвался Вовка Кречетов.

Любезная Митрофания бесшумно выпорхнула из ножен. Вот совсем близко стали видны крытые дерюгой кузова чеченских повозок. Пламя жертвенного костра все выше вздымалось над ними. Кони с рыси перешли в галоп.

Огромный Дурман, конь Мадатова, первым перелетел через низкую крышу повозки. За ним последовали Алёшка Супрунов, есаул Кречетов и ещё дюжина казаков. Фёдор направил Соколика левее, пытаясь найти просвет между телегами. Они удачно проскочили. Соколик так же легко перемахнул через тележные дышла, как юная кокетка перешагивает через порог лавки белошвейки. А там уж и для Митрофании нашлась работа. Шашка секла плечи и головы, полосовала груди и руки, выскакивавших навстречу противников. Соколик то закручивался волчком, высоко вздымая острые копыта передних ног, то в головокружительном прыжке взмывал над травой, унося всадника из-под удара. Перед глазами казака мелькали искажённые злобой и последним предсмертным ужасом лица врагов. Он склонялся с седла, и Митрофания довершала смертельный замах. Клинок входил в живую плоть, отсекая от неё кровоточащие куски. На смятую траву под ноги коня никчёмной грудой валилось вопящее человеческое мясо. Правый рукав Фёдоровой черкески отяжелел, пропитанный вражеской кровью, багровые пятна покрывали грудь и лицо казака. Фёдор успел увидеть, как Петька Фенев, подняв на пику чумазого отрока в лохматой папахе, искромсав и изувечив ещё полдюжины джигитов, перескочил через полосу огня. Огромная фигура его скрылась в дымном мареве. Рядовой Апшеронского полка был ещё жив, когда есаул вынес его из огня и положил на залитую кровью траву. В этот момент бой переместился к дальнему концу вражеского лагеря. Там над головами сражающихся блистал серебром на синем фоне лик Нерукотворного Спаса.

   — Труби отступление, Михайла! — орал Петька. — Сердешный со мной!

Прозвучал сигнал к отступлению. Они сообща положили бесчувственное тело поперёк седла Соколика. Конь, чуя вонь обожжённой плоти, прижимал уши, поворачивал голову, испуганно косил глазом на нового се дока. Вокруг собирались товарищи.

   — Труби отступление, Михайла! — повторил Петька, взлетая в седло.

На рысях, под прикрытием товарищей, они покидали чеченский лагерь. Их не преследовали. Алёшка Супрунов, передав знамя Феневу и с двумя казаками, из самых отчаянных, вернулся к чеченскому лагерю. Они остановились неподалёку от бивуака, под пологом леса, когда за их спинами прозвучал взрыв. В клубах чёрного дыма вознеслись к синим небесам обода и оглобли вражеских повозок, полыхнуло свирепое пламя.

   — Хороший казак, Лешка Супрунов! Отправил сатанят прямиком к их батьке в адское пекло! — хохотнул Фенев. — Ну как там крестник-то наш, а, Федя? Жив ли?

   — Живой... — ответил Фёдор, — ... сыроват ещё, не до конца прожарился.

   — Не расслабляться! — рявкнул Мадатов. — Дожидаемся Супрунова со товарищи, снимаемся с бивуака, меняем место дислокации!

* * *

Первым явился Филька. Он приполз юрким выползнем в середине дня, когда развеялись дымы пожарища. Так и возник из обожжённых кустов, как чёртик из табакерки, заметался между лежащими вповалку солдатами и их истомлёнными усталостью конями, причитая:

   — Ой, ребятуфки! Ой дафи фару! Ой, мы уф думафи фветопредфтафление нафтафо! — бессвязные речи взволнованного Фильки рассмешили усталое воинство.

Его отослали в генеральскую палатку. Там Филька доложил офицерству, что ядра и картечь в крепости действительно на исходе, а порох и патроны пока есть. Что ждут в крепости прихода обоза под командой Переверзева, как манны небесной, а пока в большой бой ввязываться не торопятся. Что готовы ударить по войску Нур-Магомеда, как только конница Валериана Георгиевича немного отдохнёт, то есть на следующий день с первыми петухами.