Точно так и случилось. Однако шутка на сторону; Растопчина надобно предупредить, ополчения тоже. Из Смоленска нужно взять всех ратников во фронт и смешать с нашими. Я всё делаю, что должно истинно Христианину и Русскому, и более бы сделал, если бы Ваш Министр отказался от команды. Мы бы вчера были в Витебске, отыскали бы Витгенштейна и пошли бы распашным маршем и сказали бы в приказе: «Поражай, наступай! Пей, ешь, живи и веселись!»

А на месте Витебска, Вашими какими-то демонстрациями, я думаю, может, после завтра в Дорогобуже. Не дай бог, а так будет точно от мудрых распоряжений Ваших!

Впрочем, Вы более под ответом, нежели я, несчастный…»

А.П.Ермолов — П.И.Багратиону

«Несправедливо вините меня, благодетель мой, будто я стал писать дипломатическим штилем; я Вам говорю как человеку, имя которого известно всем и всюду, даже в самых отдалённых областях России, тому, на которого не без оснований полагает Отечество надежду свою. Вы соглашаетесь на продвижение Министра, не хочу сказать, чтобы Вы ему повиновались, но пусть будет так! В обстоятельствах, в которых мы находимся, я на коленах умоляю Вас, ради бога, ради Отечества, писать Государю и объясниться с Ним откровенно. Вы этим исполните обязанность Вашу относительно Его Величества и оправдаете себя пред Россией.

Я молод — мне не станут верить; если же буду писать.

не заслужу внимания; буду говорить — почтут недовольным и охуждающим все; верьте, что меня не устрашает это.

Когда гибнет всё, когда Отечеству грозит не только гром, но и величайшая опасность, там нет ни боязни частной, ни выгод личных; я не боюсь и не скрою от Вас, что там — молчание, слишком долго продолжающееся, служит доказательством, что мнение моё почитается мнением молодого человека. Однако я не робею, буду ещё писать, изображу всё, что Вы делали и в чём встречены Вами препятствия.

Я люблю Вас слишком горячо; Вы благодетельствовали мне, а потому я спрошу у самого Государя, писали ли Вы к нему или хранили виновное молчание? Тогда, достойнейший Начальник, Вы будете виноваты.

Если же Вы не хотите как человек, постигающий ужасное положение, в котором мы теперь находимся, продолжать командование армиею, я, при всём моём уважении к великой особе, буду называть Вас и считать не великодушным.

Принесите Ваше самолюбие в жертву погибающему Отечеству нашему, уступите другому и ожидайте, пока не назначат человека, какого требуют обстоятельства!

Пишите, Ваше Сиятельство, или молчание, слишком долго продолжающееся, будет обвинять Вас».

8

Уже почти месяц продолжалось отступление русской армии.

Пыль, поднятая тысячами сапог, копыт, колёс, плотными серыми холстами закрыла небо. Для облегчения войск на марше в наступившую сильную жару солдатам велено было снимать галстуки и расстёгивать мундиры. Не видя в глаза французов и почти непрерывно отходя назад, армия роптала. Офицеры открыто говорили и судили про начальников, никого не стесняясь. Нападали больше всего на Барклая-де-Толли. Многие считали его трусом и чуть ли не изменником; в письмах Ермолову Багратион именовал военного министра «твой Даву».

11 июля Западная армия приблизилась к Витебску, пройдя за четыре дня более ста вёрст и снова опередив неприятеля.

Ермолов, исхудавший от неспанья и забот, отправился из села Белево, занятого главной квартирой, осматривать расположение утомлённых сильными переходами войск.

Его сопровождал Семён Христофорович Ставраков, весьма недалёкий и ленивый полковник, исправляющий при главном штабе должность дежурного генерала. Будучи в адъютантах у Суворова, он был представлен императору Павлу и на его вопрос, какими языками владеет, простодушно отвечал: «великороссийским и малороссийским». Павел тогда, оборотясь к Суворову, сказал: «Вы бы этого дурака заменили другим», на что фельдмаршал ответил: «О, помилуй бог! Это у меня первый человек!»

«Если возможно понять смысл слов римского поэта:

«Сие судеб преисполненное имя», — размышлял Ермолов, поглядывая на сонного, с безразличием на лице Ставракова, — то, кажется, более всех может оно ему приличествовать. Судьба преследовала им всех главнокомандующих: он находился при Суворове в Италии, при Буксгевдене, а потом и при Беннигсене в Пруссии, а теперь не спасся от него и Барклай-де-Толли!»

С таким дежурным генералом Ермолову приходилось рассчитывать только на самого себя, но затраченный труд явил свои плоды.