Через несколько минут, за обедом, он мирно беседовал с Ермоловым о последних приготовлениях Александра к войне, в том числе и о выделении специального корпуса П. X. Витгенштейна для заслона Петербурга, где находилась царская семья.

— Ба, ваше высочество, — презрительно улыбнулся Ермолов, — все передвижения этого корпуса можно назвать придворным манёвром!

— Помилуй, братец, — удивился великий князь, — это тебе так кажется, а сестра моя Екатерина Павловна не знает, где родить…

На это Ермолов отвечал:

— Если Наполеон пойдёт на Москву, то пошлёт в сторону Петербурга лишь обсервационный корпус. И он будет стоять на месте. А коли отважится наступать на Петербург, то либо завязнет в псковских болотах, либо будет обойдён и сброшен в Балтику.

— Бьюсь об заклад — нет! — разгорячился Константин Павлович.

— Ставлю тридцать червонцев, — предложил небогатый генерал.

— Курута! — закричал цесаревич. — Иди разбей спор!

Ермолов всё знает за Наполеона!

Когда генерал был милостиво отпущен, Константин Павлович только и мог сказать своему адъютанту и собутыльнику:

— Хорош! Я его знаю ещё по прежней войне с Бонапартом. В битве дерётся, как лев, а чуть сабля в ножны — никто от него даже не узнает, что участвовал в бою. Он очень умён, всегда весел, очень остёр… — Великий князь задумался, рассеянно пощипывая редкую поросль на лице, и добавил со вздохом: — И весьма часто до дерзости…

3

Огромной массе войск, которыми располагал Наполеон для вторжения, русские могли противопоставить только двести тысяч солдат, собранных на западной границе империи.

Хотя сверх того, по заключении мира с Турцией, из Дунайских княжеств спешила ещё пятидесятитысячная армия, силы эти были ещё так далеко, что рассчитывать на них можно было не скоро.

По северной стороне Полесья, вправо и влево от Вильно, была развёрнута 1-я армия Барклая-де-Толли в составе шести пехотных и трёх кавалерийских корпусов общей численностью 127 тысяч человек. По южной стороне, в окрестностях Волковиска, расположилась 2-я армия — 80 тысяч солдат под начальством знаменитого ученика Суворова и любимца русского народа князя Багратиона. Впрочем, половина этой армии была направлена вскоре на юг для защиты Волыни и составила здесь 3-ю армию генерала А.П. Тормасова. Западнее Багратиона, у Гродно, занимал позиции отдельный корпус войскового атамана Платова, собранный из 16 казачьих полков.

Одной из причин столь пространного размещения русских сил была позиция войск Наполеона, стоявших от Кёнигсберга до Люблина, почему и нельзя было предугадать, в каком месте вторгнутся они в Россию. Однако идея разъединения сил на две армии принадлежала прусскому генералу Фулю, кабинетному догматику, который пользовался у себя на родине репутацией одного из образованнейших генералов.

Наполеон, превосходно осведомленный по донесениям своей агентуры о расположении русских, уповал на скорую решающую битву. Перед отъездом в войска он заявил варшавскому архиепископу Прадту: «Я иду на Москву и в одно или два сражения всё кончу. Император Александр будет на коленях просить мира. Я сожгу Тулу и обезоружу Россию… Москва — сердце империи; без России континентальная система — это пустая мечта».

Русские войска находились в тяжёлом положении. Общего плана ведения кампании не было. Не было и общего командования, а в каждой из трёх армий имелся самостоятельный командующий. Император со своей огромной свитой, состоявшей из наушников, завистников, карьеристов, честолюбцев, только стеснял действия военного министра и ещё более усугублял трудности Западной армии.

Но если русские троекратно уступали неприятелю по численности войск и вооружению, то, безусловно, превосходили его нравственно, кровным единством состава солдат, готовых беспрекословно положить живот свой за родную землю и её святыни. Казалось, вздох облегчения вырвался, когда на смену напряжённому ожиданию пришла весть, принесённая начальником лейб-казачьего разъезда Жмуриным, о том, что Наполеон без объявления войны перешёл Немян. Большую часть ночи на 13 июня в ставке русских войск никто не спал. Адмирал Шишков стремился всю пылкость своего красноречия вложить в приказ царя, отдаваемый по армиям:

«С давнего времени примечали Мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений при всём Нашем желании сохранить тишину, принуждены Мы были ополчиться и собрать войска Наши, но и тогда, ласкаясь ещё примирением, оставались в пределах Нашей империи, не нарушая мира, быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого Нами спокойствия. Французский император нападением на войска Наши при Ковно открыл первый войну. Итак, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остаётся Нам ничего иного, как, призвав на помощь свидетеля и защитника правды, Всемогущего Творца Небес, поставить силы Наши против сил неприятельских.