Читаем Генерал Ермолов полностью

Генерал Ермолов

Тут захлопали двери, застучали сапоги, и в залу в сопровождении большой свиты вошёл генерал-лейтенант Багратион, прибывший из Петербурга и назначенный командовать сводным авангардом армии. Ермолов увидел сорокапятилетнего и уже лысого генерал-майора Барклая-де-Толли, мундир которого был украшен только Георгием и Владимиром 4-й степени, а также штурмовой Очаковской медалью, генерала де Бальмена, командира кавалергардов Трубецкого, а за ними — юного гусарского поручика в красном ментике, курчавого, с лихо закрученными усами, в глазах которого светились любопытство и отвага.

Не стесняясь высокого начальства, выслушивающего рапорт Маркова, Алексей Петрович кинулся к гусару, обнимая и целуя его:

— Денис! Братец! И ты к нам! Вот это новость!

Денис Давыдов, обрадованный и смущённый, говорил в ответ:

— Помилуй! Свершилась мечта моя… Я в армии! Я дышу свежим воздухом! Не в гарнизонной службе, не на придворных балах…

— Постой, — перебил его Ермолов, — да куда же ты определён?

— В адъютанты к его сиятельству князю Петру Ивановичу, — радостно сверкая глазами, отвечал двадцатидвухлетний поручик. — Я хочу, чтобы моё имя, как пика, торчало во всех войнах!

— Ты, я слышал в Москве, стал изрядным стихотворцем?

И кажется, за свои вирши поплатился?

— Да, я расстался с гвардией… Но не жалею об этом! — воскликнул Давыдов. — Душой и телом я гусар. В славном Белорусском полку, среди гусарской вольницы, обрёл я новых друзей, готовых со мной в огонь и в воду. Они возбудили во мне стремление воспеть русского гусара!..

И он своим высоким, резким голосом прочёл:

Стукнем чашу с чашей дружно!Нынче пить ещё досужно;Завтра трубы затрубят,Завтра громы загремят.Выпьем же и поклянёмся,Что проклятью предаёмся,Если мы когда-нибудьШаг уступим, побледнеем,Пожалеем нашу грудьИ в несчастье оробеем;Если мы когда дадимЛевый бок на фланкировкеИли лошадь осадим,Или миленькой плутовкеДаром сердце подарим!Пусть не сабельным ударомПресечётся жизнь моя!Пусть я буду генералом,Каких много видел я!Пусть среди кровавых боевБуду бледен, боязлив,А в собрании героевОстр, отважен, говорлив!Пусть мой ус, краса природы,Черно-бурый, в завитках,Иссечётся в юны годыИ исчезнет, яко прах!Пусть фортуна для досады,К умножению всех бед,Даст мне чин за вахтпарадыИ Георгья за совет!Пусть… Но чу! Гулять не время!К коням, брат, и ногу в стремя,Саблю вон — и в сечу! ВотПир иной нам бог даёт,Пир задорней, удалее,И шумней, и веселее…Ну-тка, кивер набекрень,И — ура! Счастливый день!..

— Живо! Пламенно! — одобрил Алексей Петрович.

— Довольно я был повесой! — говорил Давыдов. — Бывало, закручу усы, покачну кивер на ухо, затянусь, натянусь да и пущусь плясать мазурку до упаду… Как только загорелась война, я стал рваться в огонь, перешёл в лейб-гусарский полк — и вот я здесь…

— У такого командира, как Багратион, есть чему поучиться, — улыбался, глядя на своего пылкого двоюродного брата, Ермолов. — Только вот тебе мой непременный совет или даже приказ: немедленно сними свой красный ментик.

— Да отчего же? — чуть ли не возмутился Денис. — Горжусь, что лейб-гусар!..

— Да оттого, братец, — с лёгкой насмешкой проговорил полковник, — что можешь быть в нём ранен или убит от своих… Ближе остальных французов к нам корпус Бернадота, а у него красные ментики, подобные нашим лейб-гусарским, носит 10-й Парижский полк…

Несмотря на страшную усталость после тяжёлого боя и изнурительного отступления, Ермолов проговорил с Денисом Давыдовым до утра. Они вспоминали близких и родные, оставшихся в России, перебирали имена славных командиров, рассуждали о настоящей кампании, где русским приходилось действовать против грозной армии Наполеона без союзников.

Прусской армии как боевой единицы фактически уже не было.