Читаем Генерал Ермолов полностью

Пропуская мимо себя великанов преображенцев с красными воротниками, семёновцев — со светло-синими, измайловцев — с тёмно-зелёными, Ермолов зычно приветствовал их:

— Бауцен — слава! Кульм — слава! Лейпциг — слава!

Под Лейпцигом, в трёхдневной «битве народов», командуя русской и прусской гвардиями, Ермолов смелой атакой захватил в центре позиций деревню Госса. После этого сражения Наполеон вынужден был отойти за Рейн и уже не покушался наступать на Европейском театре за пределами Франции…

Все улицы, площади и все дома города Мо были полны зрителями, большею частью женщинами. Старухи глядели испуганно, пожилые — плаксиво, молодые — весело. Мужчины прятались за баб и громко удивлялись чистоте и красоте, росту и мужественному виду гвардейцев.

«Велика разница между французским и русским солдатом! — думал Алексей Петрович. — Никто не превзойдёт нашего в терпении, послушании и выносливости. Надобно знать русского солдата, чтобы уметь побеждать с ним. Суворов знал его — и делал чудеса!..»

— Гвардии российской — слава! — воскликнул Ермолов.

И в ответ из-под киверов, обшитых чёрной глянцевитой кожей, с высокими чёрными волосяными султанами и медными блестящими двуглавыми орлами спереди, засверкали гордостью глаза, и над строем густо прокатилось всесокрушающее «ура!». Ударили барабаны, засвистели флейты, загремели трубы.

Горожане постепенно теряли страх, перебегали взад-вперёд; ребятишки плясали под полковую музыку. Но кто? Почти все нищие. Простой француз, как подметил Ермолов, был одет беднее русского поселянина: на нём холщовый синий китель сверх рубахи и панталон, на голове колпак, на ногах деревянные башмаки. Повсюду царила дороговизна, какой Ермолов не встречал в Европе, и не столько из-за пришедшей во Францию войны, сколько от пошлин, которые Наполеон много лет брал за всё на свете, начиная с табака и вплоть до дверей, окон и труб. «Вот какою ценой обернулись для французов их вольность и равенство, — усмехнулся Алексей Петрович. — Зато теперь Наполеон между ними — как аист между лягушками: глотает по выбору…»

Правду сказать, дела завоевателя, ещё недавно стремившегося положить к своим ногам весь мир, день ото дня становились всё хуже. Лишь февраль 1814 года, когда он напал на Силезскую армию, растянувшуюся на пути к Парижу, был счастливым для Наполеона. Прусская пехота должна была пятнадцать вёрст пробиваться сквозь неприятельскую кавалерию, за шесть дней армия потеряла 18 тысяч солдат и 43 орудия, а главнокомандующий Блюхер едва не попал в руки французов.

Зато небольшой русский отряд под началом Михаила Семёновича Воронцова покрыл себя неувядаемой славой под Красном, где успешно противостоял главным силам Наполеона. Только тогда бездействовавшие долгое время австрийцы, которые не желали низвержения императора Франции как родственника Габсбургского дома, двинулись в глубь страны. Союзная армия разгромила сначала самого Наполеона при Арси, а затем — корпуса маршалов Мармона и Мортье при Фер-Шампенуазе. После этого дела, в котором особенно отличилась русская кавалерия, путь к столице Франции был открыт.

На окраине Мо, следуя в центре гвардии, Ермолов приметил груду разбросанных камней — накануне ночью русский лагерь был разбужеп взрывом порохового магазина, подожжённого сапёрами Мармона. Впереди, у моста через Марну, между тем образовался затор. Колонны гвардейцев останавливались, по рядам перекатывался гул недоумения.

Ермолов, пришпорив коня, поскакал в голову корпуса. Навстречу ему уже мчался адъютант Михаил Муромцев.

— Обоз его сиятельства генералиссимуса Шварценберга… — доложил он.

Обозы австрийцев, состоящие из сотен огромных белых фур, были настоящим бедствием для союзной армии. Они тащились по всем дорогам, грабили и разоряли край и останавливали движение войск. Князь Шварценберг, возведённый тремя монархами в сан генералиссимуса, обладал несметным числом крытых повозок, как пустых, так и с награбленным добром.

От гнева у Ермолова на виске набухла жила.

— Тебя что, учить надо, как поступать с фурами цесарцев!..

Ермолов скоро нашёл средство, как обгонять австрийские обозы. Он посылал к первой фуре расторопного адъютанта, тот, занимая разговором начальника обоза, незаметно вынимал из колеса чеку. Колесо сваливалось, фура ложилась набок, и вся колонна останавливалась. Около опрокинутой фуры немедленно собирался совет, на котором после долгих обсуждений принималось решение общими усилиями вставить новую чеку. Тем временем русский отряд двигался дальше.

— Алексей Петрович! Адъютант Шварценберга никого к фурам не подпускает.

— Верно, пронюхал немчура о нашей хитрости… — буркнул Ермолов и погнал коня.

Рыжий австриец в пёстром наряде императорского гвардейца — сером мундире, красных штанах и треугольной шляпе с зелёным султаном — встретил русского генерала надменно:

— Его сиятельство господин генералиссимус дал мне полномочия не подчиняться ничьим приказаниям, даже если это будет ваш император…