Читаем Генерал Алексеев полностью

Алексеев, как никогда прежде, был убежден: союзникам необходимо постоянно разъяснять, что Россия не погибла, а Брестский мир не имеет никакого отношения к подлинным интересам России. «Необходимо скорейшее и определенное решение относительно образования Восточного фронта, ибо отсутствие определенности решений, колебания, трения помогают нашему врагу и ведут к потере драгоценного времени, чем пользуются наши враги, продолжая разрушать духовное единство русского народа и выколачивая из этого народа для себя средства для ведения этой войны».

Примечательно, что в отличие от весьма скептических настроений в отношении «духовного состоянии армии» в 1916 и, тем более, в 1917 гг., теперь Алексеев с уверенностью писал о начале «духовного оздоровления русского народа»: «В низших слоях населения начинает пробуждаться подобие патриотизма, идея единства народа»^{121}.

Пока же активного содействия союзников ждать не приходилось, Алексеев всячески приветствовал объединение российских антибольшевистских и антигерманских сил. Немаловажная роль в этом принадлежала, по его мнению, военным формированиям из славян. Вообще, «славянский фактор» приобретал в условиях распада русской армии в 1917 г. особое значение. В Ставке неоднократно обсуждались планы замены небоеспособных частей на фронте хорошо обученными, вооруженными и дисциплинированными, духовно стойкими формированиями из славян. Алексеева нисколько не смущало, что эти части создаются из бывших военнопленных австро-венгерской армии. Напротив, он был убежден в жизненности главных лозунгов, под которыми Российская империя вступила в войну в 1914 г. — «За братьев-славян», «На защиту славянства, против германизма».

Генерал поддерживал создание Чехословацкого корпуса. Еще накануне «Брусиловского прорыва», 8 апреля 1916 г., Алексеев обратился к Государю с ходатайством от Союза чешско-словацких обществ, в котором предлагалось освободить военнопленных чехов и словаков, «доказавших свою преданность славянской идее и имеющих поручительство чешско-словацкой организации». Из них предполагалось сформировать специальные команды для помощи Русской армии. Не исключалась и возможность их участия в боевых действиях на стороне России. Алексеев считал, что первый опыт можно провести для добровольно сдавшихся бывших бойцов 28-го Пражского и 36-го Младоболеславского полков. Кроме того, в ряды этих команд могли поступать славяне-беженцы, отступавшие с русскими войсками из Галиции летом 1915 г. При этом поручительство действовавших на территории России землячеств было обязательно.

В конце 1917 г. Алексеев усиленно изыскивал возможности для прибытия на Дон подразделений уже сформированного Чехословацкого корпуса. В январе 1918 г. Алексеев отправил своего курьера (поручика Корниловского полка, словенца по национальности А.Р. Трушновича) в Киев, к главе Чешской рады, будущему президенту Чехословакии Т. Масарику с предложениями о сотрудничестве. Следует отмстить, что в рядах Добровольческой армии сражался Чехословацкий батальон, а чех-доброволец капитан Часка был в числе доверенных агентов Военно-политического отдела в Киеве, где добывал секретные сведения для штаба Добрармии^{122}. И хотя Алексеев не получил прямого ответа от Масарика, Михаил Васильевич возлагал большие надежды на Чехословацкий корпус в деле возрождения Восточного фронта. С выступлением Чехкорпуса против советской власти летом 1918 г. были связаны также и стратегические планы генерала.

Вообще в 1918 г., определяя, прежде всего, политический курс армии, контролируя се финансовое положение, Алексеев практически не участвовал в разработке и осуществлении конкретных боевых операций. Однако гражданская война — это политическое противостояние, здесь вопросы «чистой» стратегии и тактики тесно переплетены с политическими вопросами. Ведение военно-стратегического планирования связано здесь не столько с проявлением военного искусства, сколько с проблемами политической целесообразности. Поэтому Алексеев уделял большое значение вопросам выбора театра военных действий, его преимуществ и недостатков как с точки зрения военной (возможности армии), так и с позиции военно-политической (взаимодействие с союзниками, создание единого антибольшевистского фронта).

Если в мае 1918 г. «поход на Москву» был «не по силам» небольшой Добровольческой армии, а новый «поход на Кубань» был более вероятен, но имел меньшее политическое значение, то «поход на Волгу», выбор восточного стратегического направления становился крайне важным и актуальным, особенно после т.н. «Чехословацкого мятежа».