Читаем Гэм полностью

Мексиканец встретил ее чуть ли не подобострастно. Гэм была приветлива и дружелюбна. Он воспрянул духом и, поминутно моргая, смотрел на нее как бы даже бесхитростно. Гэм совсем оттаяла и позволила ему проводить ее в столовую. Там было еще несколько человек, которые изо всех сил старались поддержать светскую беседу. Лавалетт был необычайно обходителен. Во время застолья он, улучив минуту, послал Гэм лукавую улыбку, чем поверг ее в легкое замешательство. Она еще не привыкла к внезапным переменам его настроений. Он бросал ей вызов демонизмом своей натуры, но когда она, заняв круговую оборону, намеревалась принять бой, он вдруг увертывался от нее – весело хохочущий мальчишка, да и только, а она опять стояла совершенно растерянная от его непредсказуемости, которая самовластно все переворачивала, ставила с ног на голову и превращала в игру.

Имея одно, он не отказывался и от другого – вот что особенно восхищало Гэм. Неожиданно ей подумалось: а ведь это много больше, чем напряженная замкнутость Клерфейта и даже человечность Кинсли, – оно затрагивало самые сокровенные основы, шло из тех глубин, где облик всех вещей одинаков и где они сливаются воедино, оно было непредсказуемо и постоянно в своем непостоянстве, как сама жизнь.

Уловить это невозможно, стоило приблизиться – и оно менялось подобно Протею. Но Гэм чувствовала, что и в ней растут те же силы, – неуязвимость Лавалетта дразнила, побуждала к нападению, она любила ее и потому не могла не осаждать – и не подрывать. Во что бы то ни стало она должна проникнуть в его укрепления и разрушить их, а после безутешно сокрушаться содеянному. Но удастся ли это? Стены гладкие и высокие… и не хотят поддаваться, и трещин в них нет…

Гэм снизошла до мексиканца и выслушала его робкие извинения. Более того, она даже сумела отмахнуться от этого недоразумения и заговорила с ним о его родине.

Он тотчас воодушевился и обращался теперь только к ней. Наконец все встали из-за стола. Мексиканец проводил Гэм в соседнюю комнату, а когда его позвали сесть в ближних комнатах за игру, отказался. Гэм спросила, любит ли он свою родину.

Лишь очень немногое он любит так, как родину.

Гэм не стала допытываться, что мексиканец имеет в виду, но разговор не прекратила, спросила его, когда он думает уехать домой.

Через неделю-другую, в общем-то надо закончить одно дело, а там пора и восвояси.

Гэм опять не спросила, что это за дело, только обронила:

– Если дело одно-единственное, то уж наверняка очень важное.

– Да, очень важное… и выгодное.

– Тогда речь, вероятно, о каком-то изобретении…

– Не совсем так. Вопрос, скорее, военного характера.

– Любопытно. Но, должно быть, и опасно.

– Да, в самом деле опасно.

Гэм легонько улыбнулась. Она знала, что теперь достаточно лишь продолжить расспросы. Но ей хотелось совсем другого – предостеречь мексиканца. Когда в комнату как бы невзначай забрел Лавалетт, она окликнула его.

– Наш друг так неосмотрителен. – Алые губы улыбались. – У него, оказывается, есть важные секреты…

Однако же Лавалетт не выказал ни малейшего удивления. Поднес ее руку к губам и по-приятельски сказал мексиканцу: