Читаем Гелиополь полностью

Фортунио назвал эликсир в высшей степени опасным, поскольку он объединяет в себе радикальные силы с абсолютными. Испытание на прочность при сгибании может выдержать только первоклассный лук. Знаки Орла и Змеи в исходной формуле указывают на его алхимические свойства. Из претендентов, желающих подвергнуться испытанию, исключаются поэтому многие, и прежде всего те, у кого нет веры».

Под этим стояла запись более позднего времени:

«Awertimento.[66] С восхода солнца не принимать пищи, вечером три капли, лучше всего с китайским чаем. Фармакологическое воздействие наступает с оживления мыслей, за ним следует эффект конопли, доводящий до высшего экстаза. Тот, кому удастся преодолеть нарастающее по спирали удушье, будет увенчан победным лавром».

Луций свернул папирусный свиток и занялся изучением колбочки. Она была наполнена темно-зеленой эссенцией, отливавшей, как многие растительные экстракты, пурпуром, когда их пронизывает свет. Он осторожно поместил ее обратно в футляр.

— Все это подогревает во мне интерес к дневнику. Он может оказаться духовным противовесом красочным описаниям Фортунио своих путешествий. Странно, что это имя всегда всплывает, как только намечаются достойные находки. Он самый великий изыскатель, вышедший из школы учителя.

Луций обратился к Будур Пери:

— Это то рискованное приключение, которого я жажду.

Она посмотрела на него, как на того, кто собрался выйти на гладиаторскую арену и чья судьба ей не безразлична.

— Лучше оградить себя от этих попыток, послушавшись Антонио, как от яда, которого надо бояться под страхом смерти, даже если и владеешь им, что уже внушает чувство уверенности. Именно поэтому я и вверяю этот футляр вам. Более надежные руки мне трудно себе представить.

Луций внимательно посмотрел на нее, словно открыл в ней нечто новое.

— Вы скорее подбадриваете меня. Похоже, вы не отступите перед рискованным шагом. Эта черта нравится мне.

Она улыбнулась.

— Вполне возможно, что и у меня есть своя обратная сторона, как у Антонио, о тайне которого вы не догадывались. Вы считаете меня трусихой, и по праву — физическая угроза внушает мне неописуемый страх. Но, может, я окажусь мужественной в том, что касается духовных испытаний.

— Тогда я приглашаю вас пойти дорогой на Элевсин,[67] как то сулит нам эликсир Антонио.

— В вашем обществе я могу решиться на это.

* * *

Он взял футлярчик и запер его в бронированной комнате.

Донна Эмилия взяла Будур Пери под свое покровительство и все время деловито заходила и выходила от нее. Она приносила цветы, фрукты, газеты и следила за тем, чтобы та ела строго по часам и обильно, как на корабле. С грустью наблюдала она, как Будур, прежде всего из-за Антонио, все больше впадала в глубокую меланхолию.

— Вы должны хоть немножко уделять внимания фройляйн Пери, чтобы она не чувствовала себя здесь как в темнице. Нужно развеселить ее.

Луций поддакивал ей с внутренним сопротивлением. Впервые он чувствовал себя в каком-то раздвоенном положении, как бы выбитым из привычной колеи, не прикрытым ни с какой стороны. Поэтому он стремился по возможности не замечать присутствия этой женщины из другой части города, как игнорируют некую погрешность в отлаженной жизни, которую не хочется признавать.

С другой стороны, он не мог отрицать, что племянница Антонио внесла в его жизнь нечто новое, что при том политическом напряжении, в котором находился город, все больше затягивало его. Выхода, казалось, не было никакого. Вскоре его мимолетные визиты стали все чаще и все продолжительнее. Теперь он крайне редко появлялся внизу за круглым столом, где все считали, что он занят подготовкой операции. Кроме того, там было не принято, как и вообще в штабе Проконсула, задумываться над тем, кто из них чем занят во внеслужебное время. К вольеру это относилось в еще большей степени.

Луций временами задавал себе вопрос, вышла ли его тайна наружу, за пределы домашнего круга. Но, пожалуй, в это беспокойное время следы вскоре сами собой затеряются. Он только отказался от намерения еще раз навестить доктора Беккера, и одно странное предупреждение укрепило его в этой осторожности. Вскоре после переезда к нему Будур Пери в его личной почте вдруг оказалось письмо неизвестного происхождения — обыкновенная записка без адреса и даты, даже без подписи. Сообщение ограничивалось одной фразой:

«Антонио Пери со вчерашнего дня переведен на Кастельмарино в институт доктора Мертенса».

Почерк имитировал печатные буквы. Луций долго ломал голову над этим посланием. Оно могло прийти как с дружеской стороны, так и оказаться западней. Вполне возможно, что дело тут не обошлось без мавретанцев. Во всяком случае, следовало соблюдать осторожность, поскольку известие указывало на некую незнакомую инстанцию, занимавшуюся им и его связями с семьей Пери.