Папа засмеялся, закрыв глаза рукой.

– Может, кому-то говорят: «Здравствуй, любимый, здравствуй, дорогой», но мы ведь идём другим путём, – продолжала я. – Сидит бездельник, телик смотрит, лучше бы сумки пошёл таскать.

Папа всё трясся от смеха, беззвучно, тёр при этом глаза, словно хотел спать, а потом я снова повисла у него на шее и заплакала.

– Я хочу, – проговорила я, – хочу, чтобы ты опять дома за компьютером сидел…

– Я тоже хочу, – проговорил он шёпотом в мою шею, в мои волосы, – а что делать-то… Ну ничего… Ничего… Ничего…

Наконец я оторвалась от него, и мы пошли за сумками, и моё лицо было всё залито слезами, и все, кто шёл навстречу, разглядывали меня, но мне, честно, было плевать.

Когда мы вернусь, мама тоже обняла папу, но так, как старого друга, и они улыбнулись, глядя друг другу в глаза. И я вдруг подумала, что они невероятно подходят друг другу, они две половинки монеты, разломанной пополам, две половинки дурацких красных сердец, которые продают в газетных киосках под День Святого Валентина, две тапочки, две лыжи, две варежки, два глаза, Юг и Север, и у них нет «сюси-пуси», они два товарища, крепко и на всю жизнь связанных друг с другом.

– Фу, – сказала я, – терпеть ваши нежности не могу! Пойду-ка руки помою!

– Ничего там не трогай, – велела мама мне вслед, – там сплошные бактерии!

– Сказала она своей трёхлетней дочери, – добавил папа, и мы все засмеялись.

Папа говорит

Мама убежала жарить яичницу на общественную кухню. А я вскрыла пакетик с копчёной рыбой и предложила папе.

– Не испортить бы аппетит, – сказал он, но всё-таки взял кусочек, и я тоже взяла, потому что была жутко голодной, а потом, кусочек за кусочком, мы съели весь пакетик. Мне стало стыдно, что я объедаю папу, на что папа, грустно усмехнувшись, сказал, что мама притащила еды на полк солдат и что всё равно останется, потому что сегодня он ещё поест, а завтра ему кусок в глотку не полезет, потому что послезавтра ему возвращаться ОБРАТНО.

– Тебя там не обижают? – задала я тихо мой главный вопрос.

Папа уставился на свои руки.

– Да нет, – сказал он, – я в возрасте. Возраст уважают. По отчеству называют.

Я вспомнила, как в коридоре один из ребят обратился к папе по отчеству: «Что, Сергеич, гости у тебя?» В моём сознании всё никак не склеивалось то, что есть люди в форме и ЭТИ. Для меня просто есть мой папа, и он к ЭТИМ не принадлежит. Он же невиновен, мы все знаем. Но, может, и среди ЭТИХ есть невиновные… Но про невиновность знают только их родственники, а государство им не поверило. «А если, – обожгла меня мысль, – и я когда-нибудь буду невиновной, а меня посадят вот сюда? И кто-то посмотрит на меня и подумает: “Ага, она ЭТА”». Ужасные мысли были, что и говорить…

Прибежала мама, со сковородкой яичницы такой формы, какой я в жизни не видела – как на картинке. На острове белка – идеальные кружки желтков, чуть подёрнутые плёнкой, но видно, что жидкие внутри, то есть хлеб макать можно, что папа скорее и сделал. А потом сказал, что батон для него лакомство. Что здесь зеки сами пекут хлеб, он серый и внутри сырой, его невозможно есть. А я всё сидела и пыталась представить, что это за хлеб, и не могла.

Мама указала мне на кружок яичницы, но я почему-то не смогла даже вилку в руки взять, а папа сидел, ел-ел и быстро съел всё. Однако мама меня всё равно отругала, сказала, что у них куча еды. И придётся всё отдать другим. Она действительно кучу всего на стол поставила: и колбасу, и сыр, и овощи, и мясо, и сосиски, и даже баночку красной икры. И я тогда взяла бутерброд и огурец и принялась за них – конечно, голодная была. Но есть это всё равно было стыдно, потому что получалось, что я отбираю у тех людей, для которых батон – лакомство.

А мама сказала, что мне, выходит, других жальче, чем её, потому что она всё это «на своём горбу пёрла», и ей приятно, что я съем, а не чужие.

Мы с папой посмеялись над «горбом», потом папа сказал маме, что она его спасительница, и стал рассказывать, что у них три раза в день тошнотворная каша-баланда, которую они могут в себя впихнуть только в обед, когда есть особенно хочется.

– Утром бутерброд с кофе, а вечером – хлопья, – сказал он, наливая себе газировки, той самой, к которой прицепилась тётка в форме и сандалиях. – Ух… Газировочка… Сто лет не пил! Хлопья, в общем, завариваем и кидаем туда тушёнку. И так каждый день. Меня от хлопьев этих тошнит уже.

А потом он откусил кусок помидора и округлил глаза от радости. И мне стало приятно, потому что эти помидоры ему я выбирала, меня мама вчера за ними отправила. И теперь я немножечко поняла маму, когда она говорила про «горб».

Потом папа пошёл курить на общую кухню, а я направилась за ним. Потому что, хотя и вредно дым вдыхать, я не могла пропустить ни секунды времени с папой.