А вот почему его так зовут, человек не знал. Просто зовут, и всё тут. Ведь его пес не имел ничего общего с небом — цвета он был не голубого, да и пятнышек, которые бы напоминали облака, на нем тоже не было. Правда, чем-то он все-таки был похож на облако, пусть и очень отдаленно, но все-таки был. Особенно вечером, когда он стоял на вершине холма в лунном свете. Так что он был похож не на небо, а уж скорее на облако, а еще больше на белку. Он был таким же, как белка, маленьким и рыжим. Его хозяин тоже не имел никакого отношения к небу. Он не был пилотом, кровельщиком или священником, а был слесарем. Назови он своего пса Белкой или Облачком, никто бы не удивился — собак ведь так называют время от времени. Но его пес был не таков, и если бы кто-то так к нему обратился, он бы и ухом не повел. Ну а стоило ему услышать: «Небо!», как он тотчас же забывал о холме и о лунном свете и опрометью мчался вниз. Конечно, при условии, что звал его хозяин. Если б на месте хозяина был ты или я, мы могли бы сколько угодно кричать: «Небо! Небо! Белка! Облачко!», он бы и с места не сдвинулся. Короче говоря, пса того звали Небо без всякой на то подходящей причины. И все-таки имя это ему подходило. Особенно вечером, когда он стоял на вершине холма в лунном свете. И при этом больше походил на белку, а меньше — на облачко.

А в другой истории говорится о том, что небо раньше не называлось небом. Оно было просто пространством над головой без определенного названия. Жила в те времена одна собака по имени Небо, которая каждый вечер стояла на вершине холма в лунном свете. После ее смерти место, где она стояла, прозвали небом. А уж позднее так стали называть то, что было над ним, что бывает желтым, розовым, а чаще голубым, бывает облачным, а бывает ясным и солнечным. Так что, в сущности говоря, Небо сначала было просто собачьим именем.

Завтра я расскажу тебе историю об одной комнате в гостинице города Инсбрука, из которой никто не мог выбраться, кто в нее попадал, будь то постоялец или горничная, и о них сразу же все забывали; эта комната имела номер 9, и была она дыркой в мире.

Бедам и Цедам

Эта история о двух братьях по имени Бедам и Цедам, которые были уверены, что они самые первые и единственные люди на свете. А еще эта история о мире, который до отказа был набит разными вещами: растениями, рыбами, розами, реками и ручьями, комарами, кактусами и кустами.

Для Бедама и Цедама все в мире было в диковинку, потому что они и сами-то недавно появились.

— Стало быть, это и есть мир, — сказал Бедам.

— Не иначе, — сказал Цедам. — Не иначе.

Но Бедам представлял себе все чуточку иначе. Не лучше, а все-таки иначе. А вот как именно, он уже точно не помнил. Наверное, думал, что между вещами будет больше места.

— А тут везде что-нибудь да есть, — пожаловался Бедам. — Так что и повернуться-то негде.

Цедам промолчал, потому что задумался.

Он показал на какое-то красно-розовое животное, которое выползало из-под земли, то растягиваясь, то снова сжимаясь.

— Червяк, — сказал Цедам.

— Этого еще не хватало, — вздохнул Бедам. — А откуда ты знаешь, что червяк — это червяк?

— Это по нему сразу видно, — сказал Цедам.

Немного погодя, когда они, запыхавшись, взобрались на вершину холма, Цедам сказал:

— Ах, если б мы только могли знать, как все называется, жизнь бы сразу стала намного легче.

Неподалеку от них рос раскидистый куст.

— Орешник, — сказал Цедам.

Но Бедам ничего не сказал. На этот раз он о чем-то задумался. Он долго молчал, а потом сказал:

— Гуд монинг.

— А что это значит? — спросил Цедам.

— По-английски это значит «Доброе утро», — ответил Бедам.

Они шли медленно, потому что шли босиком, и их ступни были еще очень чувствительны. У них были голые руки и голые ноги, да и целиком они тоже были голыми.

Бедам сказал, что им нужно где-то достать ботинки и блю джинс. Цедам не возражал.

— Блю означает голубой, а джинс — это джинсы, — сказал Бедам.

— Небо сегодня небесно-блю! — пошутил Цедам. Это была его первая шутка.

Но Бедам не засмеялся.

— Йес, — сказал он. — Йес значит да.

Они остановились полюбоваться видом. И так и стояли, молча, в нерешительности. Наконец Бедам сказал:

— Понятия не имею, кому все это принадлежит.

— Нам обоим, — сказал Цедам. — А кому же еще?