Читаем Газета Завтра 345 (28 2000) полностью

Дверь стала выламываться из плоскости стены, свет из комнаты упал на лежавшую тетю Таню, и материнский инстинкт кинул Полину Феодосьевну к дочери. С придушенным стоном-воплем она резво для своих лет преодолела эти несколько метров — спасать ребенка. И лишь на последних шагах толкнулось в ней чувство самосохранения и заставило обернуться.

— Валюша? — прошептала она изумленно.

Возненавидев ее доброту, совсем некстати выказанную в такой миг, останавливающую его, парализующую, вынуждающую оставить свидетеля, он кинулся на старуху. Взгляд его был устремлен чуть выше ее глаз, в морщинистый лоб с прядкой жидких волос. Он налетал на нее и до последнего прятал топор за спиной. Так что даже слишком близко начал замах и рубанул по короткой дуге, не сильно, лишь слегка надсек лобную кость. Голова старухи только дернулась от удара, а сама она продолжала стоять с опущенными руками и одними губами произносила его имя.

Невыносимо было видеть ее, и он, отведя глаза, размахнулся и рубанул сбоку по шее, как по стволу дерева, сверху вниз, приподнявшись на носки, осев и хукнув.

Боковой удар-толчок свалил старую с ног. Теперь ему было удобнее докончить битву. Еще раза три он рубанул ей по темени. Выпустил топор из рук. Сел на стул возле тумбочки с телефоном.

В комнате соседок работал телевизор. Зачем-то он пошел и выключил. Оглядел комнату, куда его иной раз зазывала Полина Феодосьевна в отсутствие тети Тани и поила чаем, ненавязчиво, просяще поучала. Он хотел было порыться в серванте, в сумках, чтобы добыть денег, — теперь все это он сделал как бы ничьим. Но вдруг почувствовал непреодолимую усталость.

Вернулся в коридор, опять сел возле телефона. Не хотелось глядеть на тетю Таню, даже теперь она была ему ненавистна. А вот на лежащую "бабушку" глядеть хотелось. Приятный, добрый был человек. Даже не верилось, что могут быть такие хорошие люди. Она не обидела его, не досадила ему даже в последнюю, страшную для них обоих минуту. Он тяжко вздохнул и поднялся на ноги. Обычной своей вялой, нерешительной походкой вернулся в кухню. Нашел там целлофановый пакет. Засунул топор в пакет. В своей комнате взял плейер. Захлопнув французский замок, вышел из квартиры.

Благополучно избегнул встречи с соседями.

СОЛНЦЕ ПЕКЛО ЕЩЕ СИЛЬНО . По этой причине пенсионерская скамейка пустовала. Это обрадовало его. Он быстро пошагал через двор к мусорным контейнерам, бросил топор в бак, и пугаясь открытого места, почти бегом убрался со двора.

Ноги ослабли, как в приступе ангины, которой он часто болел. Он не понимал, куда шагает. Чувствовал в себе страшный беспорядок. Умом старался прицепиться к чему-нибудь и не мог. Ему нужно было сесть, отдохнуть, но нигде не встречалось свободной скамейки. На Литейном он влез в трамвай, сел у окна и поник головой, закрыл глаза, сжимая в руке плейер той же хваткой, что недавно топор. Рука еще хранила в себе импульсы замахов и ударов по человеческому телу. Сердце билось надрывно, предынфарктно. Сил и сознания у него хватало лишь на то, чтобы не свалиться в проход, под ноги пассажирам.

Так и ездил на трамвае больше часа, прежде чем зеленоватая бледность оживилась здоровым цветом. Он открыл глаза и будто выйдя из глубокого сна, поглядел в окно. Не сразу определил, где он. Мелькали какие-то старинные дома, переехали через канал по мосту. Трамвай остановился напротив бульварного кафе.

Под зонтиками на тротуаре стояло с десяток пластмассовых столиков. Он вскочил с места и, не чуя ног под собой, расталкивая людей, вывалился на улицу. Наконец он нашел в себе теперешнем что-то общее с бывшим. Кафе. Пиво. Музыка в динамиках. Дорожа этой зацепкой за жизнь, он стал лихорадочно искать того, кто бы купил плейэр. Бармен согласился. Сошлись на двух банках пива. Влажный, в испарине его ладони плейер нырнул под прилавок, а он сел под зонтик. Остуженные банки подморозили его, он будто закоченел. Глотка, гортань, желудок отвергали даже мысль о питии и еде. Сопротивлялись, сжимались. Он стал икать и трястись в ознобе. Страшно было дотронуться до запотелых банок. Единственное желание было — согреться.

Он встал и вышел под пекло. Зябко съежился, сунул руки в карманы шорт и побрел вдоль трамвайных путей. Его встряхивала икота, била дрожь. Все силы уходили на борьбу с этими конвульсиями. Через некоторое время он согрелся и решил идти "домой".

Издалека, из подворотни из-под кленов он долго всматривался в окна своей квартиры, и ему вдруг показалось, что там кто-то движется. Он испугался и побежал неведомо куда. Город отторгал его. Выдавливал из себя. На последних силах он добрался к вокзалу и сел в электричку на Ольгино.

Напротив него устроились две девушки — он даже не глянул на них. Презрительно поухмылявшись, они раскрыли плитки шоколада и стали есть. Ему пришлось выскочить в тамбур. Там курили. Удушье подступило к горлу. Он кинулся в следующий вагон, сел у открытого окна на обдуве и задремал — обессиленный, полуживой.