Размышляя о Поплавском, Гайто пытался еще раз подчеркнуть то, на чем настаивал в «Заметках об Эдгаре По, Гоголе и Мопассане»: подлинный вклад художника в искусство определяется не столько его мастерством или новаторством, сколько способностью постижения тайны существования человеческой души. По этому признаку Газданов выделял Бориса как человека Посвященного: «Одно было несомненно: он знал вещи, которые не знали другие. Он почти ни о чем не успел сказать; остальное нам неизвестно, и, может быть, возможность понимания этого исчезла навсегда, как исчез навсегда Поплавский. Теперь это сложное движение его необычной фантазии, его лирических и мгновенных постижений, весь этот мир флагов, морской синевы, Саломеи, матросов, ангелов, снега и тьмы — все это остановилось и никогда более не возобновится. И никто не вернет нам ни одной ноты этой музыки, которую мы так любили и которая кончилась его предсмертным хрипением».

Поэтические образы Поплавского всегда казались Гайто близкими и дорогими; он и сам неоднократно использовал их в своей прозе. И тем не менее они привлекали Газданова даже в меньшей степени, чем тот творческий феномен, который представлял собой их автор. Странная личность Бориса долго не давала покоя Газданову. И еще через год он вновь вспомнил в печати о Поплавском, вызвавшись написать рецензию на сборник поэта «Снежный час», вышедший посмертно в 1936 году. Это была нехарактерная статья – Газданов о поэзии не писал, считая себя некомпетентным в этой области. Но здесь речь шла о Борисе…

«Было бы ошибочно считать "Снежный час" чем-то вроде поэтического завещания Поплавского, как это до сих пор делала критика, это фактически неверно; из стихотворного наследства Поплавского можно было бы сделать еще несколько таких книг, и я не уверен, что "Снежный час" оказался бы наиболее характерным в этом смысле. Но именно потому, что эти стихи написаны небрежно и непосредственно и похожи скорее на "человеческий документ", чем на поэтический сборник, они приобретают почти неотразимую убедительность, в которой чисто поэтический элемент отходит на второй план».

На первом плане у Поплавского всегда была завораживающая музыка смерти, и Гайто считал, что она и есть пропуск в вечность. И всякий раз, когда вспоминал Бориса, он желал ему счастливого путешествия.

В памяти обитателей русского Монпарнаса Борис Поплавский остался любимым ребенком с несчастливой судьбой. Он промелькнул, как комета, оставив множество смешных и трагичных воспоминаний, один прижизненный сборник стихов, два романа, дневниковые записи. А Гайто в память о нем написал статью и рецензию на посмертный сборник стихов. Роман «Алексей Шувалов» он решил не публиковать.

ЭПОХА «СОВРЕМЕННЫХ ЗАПИСОК»

Гайто Газданов. Третья жизнь

1

В 1931 году на одном из литературных собраний Газданов познакомился с Буниным. Ни для кого не было секретом то, что Иван Алексеевич благоволил к молодому прозаику и высоко оценил «Вечер у Клэр». Однако личных отношений между ними не было. Их симпатия хоть и была взаимной, но носила заочный характер. И вот при встрече Бунин обратился к Газданову: «Послушайте, что это у вас за фамилия такая?» — «Я — осетин», — ответил Гайто. — «Вот оно что, а я и голову ломаю, откуда такая фамилия, явно не русская. Да, да, вспоминаю, есть такой народ на Кавказе…»

Тогда же подруга Бунина Галина Кузнецова записала в своем дневнике мнение Ивана Алексеевича: «Познакомился с Газдановым. Сказал о нем, что он произвел на него самое острое и шустрое, самоуверенное и дерзкое впечатление. Дал в "Современные Записки" рассказ, который написан "совсем просто". Открыл в этом году истину, догадался, что надо писать "совсем просто"».

Знакомство их продолжилось. На последующих литературных собраниях Бунин продемонстрировал свои симпатии по отношению к Гайто так явно, что острая на язык Тэффи упрекнула Ивана Алексеевича в слепом увлечении Газдановым, которого тот, по ее мнению, не заслуживал.