Читаем Гасильщик полностью

И я сменил гнев на милость. Просто промолчал и снял обувь. Хозяйка сидела на стуле у входа в комнату, в сапогах, мини-юбка смялась в гармошку – усталая молодка, несчастная, подвернувшая ногу и надеющаяся волею этого случая найти себе якорную пристань. Даже не испросив моего благоволения.

Она ловко нагнулась, молниеносным движением расстегнула сапоги, сбросила их на пол; тут же потекла водица – хлопья серого снега таяли на глазах.

Моя душа примерного домочадца не вынесла, я подхватил ее сапожки и вынес в прихожую. После этого я мог сделать две вещи: обуться и уйти или же выдержать паузу (то есть замереть в ожидании) и посмотреть, что будет дальше.

– Проходите, – кротко сказала она, – извините за беспорядок…

Беспорядка не было. Вводная часть соответствовала правилам приличия приема незапланированного гостя.

И согласно этикету, я тут же похвалил гнездышко, впрочем, вовсе не собираясь в нем задерживаться. В иной раз – быть может. Но в эту ночь я почти не спал. На моих глазах расстреляли шестнадцать живых душ. Для меня никогда кровь людская не была водицей. Даже в Афгане. Там – особенно. Ведь самой малости могло не хватить, чтобы перестать чувствовать грань, скатиться в простого ликвидатора, запрограммированного на месть за Колю, Юру, Алексея, Петьку… И вся эта злоба неожиданно становится причиной и смыслом твоей жизни. Вырваться из круга невозможно. Только смерть останавливает. К счастью, судьба, провидение оставляли таких людей навеки в Афганистане. Они подсознательно искали смерти, они были обречены на самоуничтожение. Те, кто возвращался живым, тоже кончали быстро, как ворованный аммонит, который подорвали, не предупредив…

Только сейчас я почувствовал отупляющую усталость. В Афгане я видел смерть во всех ее обличьях, но там была идея, под нее можно было убивать и умирать.

Этой ночью я стал шакалом, кровавым соучастником зла; погибшие пацаны глупо расплатились за грязные деньги своих хозяев и за скоропалительные мечты вырваться в князи. Они получили свое, а их сверстники и дальше будут расплачиваться, потому что идет вторая волна передела все того же народного достояния. Ничего нового не создано. Появились поднакопившие силу «обделенные при дележе». И тысячи заводов, фабрик, предприятий, организаций, всяческие ВПК, ТЭК, АЭС, ГЭС, ГСМ, ООО, ЗАО, ОТО, АТУ и другие бессмысленные трибуквия, – полетят под молот аукциона, а за ним – и жизнь, и смерть, и безумная любовь… За эти деньги можно все отдать…

– Я сегодня очень устал, – сказал я без всякого притворства; и чтоб хозяйка не восприняла мои слова как посягательство на ее дурацкие подушки, тут же обрезал: – Пока! Мне пора, мой друг, пора!

Она вскочила с необычайной резвостью:

– Я не могу вас так отпустить. По крайней мере, вы должны поужинать. И никаких возражений.

Но я так устал, глаза будто медом заплыли – сладким, тягучим, от которого влекло в липкую дрему… Я пошатнулся на стойком стуле – чуть не рухнул.

Меня поддержала только вера в справедливость. Во всемирном масштабе.

– Что я должен делать? – спросил я пожухлым, как ноябрьский лист, голосом.

Ответа не почувствовал. Помню, какая-то ладошка потянула меня за руку, я очутился на комбинированном диване, превратившемся в кровать… Мне приказали лечь.

«Ляжьте!»

Что я и сделал с большим удовольствием, не имея сил поправить: «Лягте». Нервная система категорично сказала: «Спи!»

Потом меня что-то подбросило. Я вскочил в кромешной тьме: ни звука, ни шороха. В моей голове что-то звонко лопнуло, вокруг же была тишина, я сразу ее оценил. В сознании отчетливо всплыла поляна в лесу. От этих видений – красное и белое – мне, видно, не избавиться за всю оставшуюся жизнь… Подо мной прогибалась мягкая поверхность дивана. Ремень туго стягивал живот, я рывком расслабил его, потом взглядом нашел занавешенное окно. Очухавшись, я понял, что ноги мои укрыты одеялом.

Хозяйка исчезла. «Почему ты не улеглась рядом?» – с тупым безразличием подумал я, поднялся, прошел на кухню. Там пустынно отсвечивал блестящий чайник. Я взял его, тряхнул, чтоб забулькало, глотнул из носика.

«Уйти сквозь глухую ночь?»

И я снова рухнул на диван.

Утром я обнаружил записку: «Будешь уходить – захлопни дверь. Светлана».

И я захлопнул ее, в надежде больше никогда не открывать.