Читаем Гарсиа Лорка полностью

У взрослых была своя игра: песня. Стоило матери начать вполголоса за шитьем какой-нибудь романс - а знала она их множество, - и словно приоткрывалась дверь, за которой происходили увлекательные события. Воевали кастильцы и мавры, соперничая друг с другом в благородстве, неустрашимый Бернардо дель Карпио сражался, чтобы освободить своего отца, мужчины и женщины терзались от любви, наслаждались любовью, совершали подвиги во имя любви. Любовь была счастьем, болезнью, безумием, горем.

Не меняя выражения лица, донья Висента становилась поочередно каждым из тех людей, о которых пела, - инфантой, молившей королевского пажа прийти к ней ночью в тенистый сад, и возлюбленным инфанты, робким Херинельдо. От имени дона Бойсо, что отправился в мавританскую землю найти себе подругу, она заводила разговор с девушкой, повстречавшейся у источника. Затем отвечала девушка, которая оказывалась христианкой, томящейся в плену, и дон Бойсо увозил ее с собой. Семь лиг скакали они в молчании, но вот показывались родные поля, роща олив - и голос матери начинал дрожать:

Лужайки, лужайки

из жизни счастливой!

Король и отец мой

сажал здесь оливу,

я эту оливу

держала руками,

а мать-королева

здесь шила шелками,

а брат мой дон Бойсо

скакал за быками.

Тайна раскрывалась; сходились приметы; взамен невесты королевский сын дон Бойсо вез домой утраченную и найденную сестру.

Не всегда конец был столь благополучен. Романс о Мориане поразил Федерико; он и начинался как-то внезапно - возгласом, полным страха и тоски: "Что ты дала мне, Мориана, что ты дала мне с этим вином?" И жестокая Мориана признавалась дону Алонсо, своему неверному возлюбленному, что всыпала ему в вино яду. Напрасно молил ее дон Алонсо об исцелении, напрасно обещал на ней жениться - было уж поздно, и несчастному оставалось лишь покорно вздохнуть в заключение:

Ах, как матери мне жалко,

сына ей уж не увидеть!

Все кругом играли в ту же игру - уличный разносчик, выпевавший по утрам свой прегон; погонщик мулов, что брел за телегой, мурлыкая себе под нос; прачки, стиравшие белье на речке; крестьяне, молотившие пшеницу, - их песня так и называлась "Молотильная" - "Trillerа". Многим песням выучился Федерико у няни. Но больше всего ему нравились те, которые слышал он от отца.

В иные дни дон Федерико возвращался домой в особенно хорошем расположении духа. Непонятно, как догадывались об этом соседи и родственники, но чуть смеркнется - они уж входили, рассаживались, обменивались новостями, всем своим видом показывая, что зашли без всякой определенной цели, просто повидаться, поговорить... Приходили и работники, которых отец встречал с подчеркнутым радушием: это на поле они ему работники, а здесь - гости!

Бесконечно тянулся разговор о новых угрозах германского кайзера, о том, что племянница алькальда наконец-то выходит замуж... Федерико сгорал от нетерпения и страха - а ну, как этим дело и ограничится, поговорят и разойдутся? - но молчал, зная, что отец не любит, когда его упрашивают. Все должно было произойти само собою: случайно дону Федерико подвертывалась под руку гитара, он невзначай брал ее, перебирал струны, морщился, подстраивал... Окружающие переговаривались, как бы ничего не замечая, и только когда раздавались совсем другие аккорды - стройные, звучные, все переставали притворяться, поворачивались, застывали.

Полузакрыв глаза, запрокинув голову, отец пел высоким, неузнаваемым голосом - казалось, поет не он, а какой-то другой человек, спрятанный в нем. Человек этот не то вспоминал забытую песню, не то сочинял ее заново: он повторял начало, останавливался, нащупывал продолжение... Странная, заунывная мелодия не сопровождала слова, как в романсе, а будто спорила с ними; голос то выговаривал строку наскоро, то вдруг взвивался куда-то совсем высоко и там трепетал и колебался без слов.

"Когда я умру, - тосковал певец, и гитара отвечала ему стоном, а он стонал в ответ гитаре: "ай!" - исполни просьбу мою... Когда я умру, начинал он снова и снова вздыхал: "бог мой!" - вынь ленту из черных твоих волос, - и опять "ай!", и голос, звеня, пускался блуждать, пока не замирал на какой-нибудь немыслимой ноте, но тут восторженные восклицания слушателей: "оле!" - оживляли его, - и руки мне повяжи..."

Федерико знал, что сначала отец будет петь самые жалобные песни, где слово "смерть" повторяется так же часто, как "любовь", и что эти песни он будет петь в одиночку, но потом гости потребуют более веселых куплетов и станут им подпевать. А потом закричат: "Севильяна!", или: "Алегрия!" - и начнут очищать место для танцев, и тут-то мать отправит Федерико в постель...

Однажды в хоре голосов, подхвативших фандангильо, донье Висенте послышался незнакомый срывающийся голосишко. Она обернулась: сын сидел в углу, запрокинув голову, полузакрыв глаза. Голосишко был верный; мать обрадовалась.

9