Читаем Гапон полностью

В Москве зубатовские организации, оставшись без хозяйской опеки, потихоньку увядали. В Минске из-за конфликта между губернатором и жандармерией контроль над «независимцами» был утрачен и они развернули бурную стачечную деятельность (а надо понимать, что́ это были за стачки: бастовали не рабочие на крупных заводах, а приказчики в магазинах, портновские подмастерья и т. д. — все это впрямую ударяло по обывателям). В конце концов деятельность Еврейской независимой рабочей партии в Минске была запрещена.

Оставалась Одесса, которую избрал местом своей активности Генрих Шаевич. Там дела шли до поры до времени бойко. Довольный собой Шаевич сообщал Зубатову: «Мне приходится разрываться в истинном смысле этого слова на части, чтобы удовлетворить спрос на меня… Величина и рост организации предъявляют к нам слишком много требований»[15]. Зубатовскому эмиссару уже тесно было в национальных рамках. В его окружении были и христиане, для которых он, по собственному уверению, «являлся образцом». Он явно уже видел себя в роли лидера всего рабочего движения юго-запада, а не только еврейского. Вильбушевич, кстати, остерегала его от «возни» с рабочими-иноверцами.

Шаевич даже позволял себе спорить с Зубатовым, отстаивая необходимость небольших стачек и даже «избиения штрейкбрехеров». По воспоминаниям Гапона, об этом же шла речь на обеде у Медникова.

Между тем вскоре произошли события, поставившие именно еврейскую часть зубатовских проектов под удар.

На Пасху 1903 года юго-западные губернии охватили слухи о готовящемся погроме. В Одессе загодя стали организовывать отряд самообороны. Всем еще памятны были погромы 1881 года, последовавшие за убийством Александра II. «Народная воля», кстати, тогда приветствовала это ею же спровоцированное «стихийное проявление народного гнева» особой прокламацией. Не только потому, что среди ее участников были как евреи, так и юдофобы (к числу последних принадлежал главный народовольческий вождь Андрей Желябов). Народовольцы ожидали после цареубийства народного (то есть крестьянского) восстания против эксплуататоров. Единственным выступлением народных масс стали погромы: пришлось довольствоваться тем, что есть.

Теперь, в 1903 году, самым безопасным местом для организационного собрания самообороны стала штаб-квартира ЕНРП. Полиция туда не совалась. Владимир Жаботинский, выдающийся еврейский политик и прекрасный русский писатель, описал это собрание в своих мемуарах (кратко) и в романе «Пятеро» (более подробно). Среди активистов самообороны были разные люди — от адвокатов, врачей, студентов до портовых налетчиков. Шаевич в разговорах не участвовал — просто предоставил помещение и ушел в другую комнату. Вот как описывает Жаботинский свое с ним прощание:

«Он долго жал мне руку и сказал:

— Не благодарите: я сам так рад помочь делу, о котором нет споров, чистое оно или грязное…

В глазах у него было при этом выражение, которое надолго мне запомнилось: у меня так самого бы тосковали глаза, если бы заставила меня судьба — или своя вера — пройти по улице с клеймом отщепенца на лбу, и вокруг бы люди сторонились и отворачивались. Кто его знает, может быть, и хороший был человек».

Это — художественная литература, и это субъективный взгляд. Но если Шаевич и в самом деле ощущал это «клеймо отщепенца» — значит, за считаные недели в настроении этого «может быть, и хорошего» человека, еще недавно такого хвастливого и самоупоенного, произошли разительные перемены.

Погрома в Одессе не случилось (но оружие, розданное студентам и налетчикам, так у них и осталось и потом не раз выстрелило). Погром случился 6–7 (19–20) апреля в Кишиневе. Он был спровоцирован слухами о ритуальном убийстве, которые систематически воспроизводились в газете «Бессарабец» (поддерживавшейся властями). Погибло полсотни человек, пострадало шестьсот. Местные евреи, лишенные черноморской закалки, повели себя довольно робко, серьезного отпора не дали, за что были заклеймены еврейским национальным поэтом X. Н. Бяликом в его поэме «Сказание о погроме». Полиция, со своей стороны, вмешалась в происходящее только на вторые сутки. Это вызвало негодование во всех левых и либеральных кругах России. В «Таймс» была напечатана телеграмма, якобы посланная Плеве в Кишинев, с приказом не открывать огня по погромщикам. Это была фальшивка (так считают современные историки), но убедить в этом общество было уже невозможно. Правда заключалась в том, что в полиции и в администрации на всех уровнях существовали люди, сочувствовавшие погромам, помогавшие их провоцировать и саботировавшие их разгон. Никакой министр внутренних дел (пусть даже с большей, чем Плеве, симпатией относящийся к жертвам насилия) ничего не мог с этим поделать. Это стало очевидно через два года. В контексте биографии Гапона нам еще придется этой темы коснуться.

После этого популярность проправительственного и связанного с полицией рабочего движения в еврейской среде не могла не упасть. Шаевичу надо было «реабилитироваться». И, вероятно, он попытался это сделать.