Читаем Ганнибал полностью

На первых порах основным объектом политической борьбы стал вопрос о виновниках поражения. В нашем распоряжении имеется хотя и испорченный, но, бесспорно, реконструированный фрагмент Диона Кассия [фрагм., 86; ср. также у Зонары 9, 14], согласно которому Ганнибал был привлечен на родине к суду за то, что не пожелал овладеть Римом и присвоил добычу, захваченную в Италии. За этим сообщением определенно просматривается попытка олигархов, врагов Ганнибала, возложить только на него ответственность за поражение, скомпрометировать его в глазах демократических кругов и таким образом навсегда избавиться от неудобного и опасного соперника.

Ганнибал не оставался в долгу. Как можно было видеть, уже покидая Италию, он стал распространять версию, что ему не дали победить мелочная скаредность и противодействие карфагенского совета. Эту тему он варьировал при каждом удобном случае. Вот один из характернейших и, по-видимому, многочисленных эпизодов.

Карфагенское правительство собирает деньги на первый взнос в счет контрибуции. Для населения, истощенного войной, этот налог был в высшей степени тяжелым, да и направлялся он на удовлетворение не государственных интересов, а безмерных аппетитов победителя. Понятно, что в совете господствовало подавленное настроение, многие плакали; но именно Ганнибала в этот момент видели смеющимся. Гасдрубал Гэд, тот самый член антибаркидской группировки, который ездил в Рим на переговоры с сенатом, позволил себе упрекнуть полководца его радостью в момент общей скорби: ведь он сам виновник слез, проливаемых в городе. На это Ганнибал, по свидетельству Ливия [30, 44], отвечал: «Если бы у кого-нибудь душу так же можно было видеть, как видно выражение лица, то вы легко бы поняли, что этот смех, который ты бранишь, исходит не от веселого, а от почти обезумевшего от несчастий сердца. Он, однако, не до такой степени неуместен, как эти ваши нелепые и отвратительные слезы. Тогда надо было плакать, когда у нас отняли оружие, сожгли корабли, запретили вести войны с внешними врагами: ведь от этой раны мы погибаем. Конечно, следует думать, что римляне руководились ненавистью к вам. Ни одно государство не может жить в покое. Если оно не имеет врага вовне, оно находит его внутри, подобно тому как слишком сильные тела кажутся защищенными от внешних воздействий, но тяготятся своими собственными силами. Конечно, мы ощущаем из бедствий государства то, что затрагивает частные интересы; ничто в них не поражает больнее, чем потеря денег. Итак, когда с Карфагена стаскивали победоносные доспехи, когда вы видели, что его оставляют безоружным и голым среди стольких вооруженных африканских племен, никто не рыдал; теперь, потому что нужно собирать дань из частных средств, вы проливаете слезы, как будто на похоронах государства. Боюсь, как бы вы очень скоро не почувствовали, что сегодня плакали из-за ничтожнейшей беды».

Из эпизода, рассказанного Ливием, очевидно, что Ганнибал упрекал карфагенский совет в полном равнодушии к интересам государства; оно довело Карфаген до его теперешнего бедственного положения. И он находил внимательную и сочувствующую аудиторию. Видимо, именно поддержка народных масс привела Ганнибала в 196 г. на высшую должность в государстве: он стал суффетом [Корн. Неп., Ганниб., 7, 4; Ливий 33, 46].

Те речи Ганнибала, которые с большей или меньшей точностью воспроизводит Тит Ливий, показывают, что он стремился к реваншу. Государство не может быть бездеятельным — на языке эпохи это значило, что государство должно воевать, и Ганнибал говорит об этом совершенно недвусмысленно. Оно находит врагов либо внутри (и это, конечно, прямая угроза гражданской войны и физического уничтожения политических противников Ганнибала), либо вовне. Кого же следовало считать внешним врагом Карфагена? Массанассу? Да, разумеется. Это хитрый, упорный, злобный и сильный противник. Но он был опасен не сам по себе. За его спиною стоял Рим, отнявший у Карфагена после I Пунической войны Сицилию и Сардинию, а после II — Испанию и обширные территории в самой Африке, Рим, который медленно, но верно вел теперь дело к уничтожению Карфагена. Да, собственно, и речей никаких не было нужно. Клятву, данную много лет назад девятилетним мальчиком хорошо помнили и его друзья, и его враги. Имя Ганнибала само по себе было символом политики войны против Рима, и последний, конечно, не мог не увидеть в его избрании серьезную для себя угрозу.