Читаем Ганнибал полностью

Здесь, в своем старом лагере, он и принял делегацию из тридцати карфагенских посланцев. Мы не знаем, вошли ли в ее состав те же лица, с которыми он уже разговаривал в предыдущем году и в этом же самом месте, зато нам доподлинно известно, что теперь за свое прежнее вероломство они заслужили презрение. Тяжкой оказалась и цена, которую потребовал римлянин за поражение под Замой. Да, теоретически Карфаген продолжал существовать как независимое государство, управляемое собственными законами и живущее по собственным обычаям, свободное от иноземной военной оккупации. Но новые, более жестокие условия, продиктованные Сципионом, сводили его к статусу полностью демилитаризованной державы и налагали на него суровые ограничения во внешнеполитической деятельности. Военный флот Карфагена сокращался до чисто символического количества десяти трирем; немедленной выдаче подлежали боевые слоны; Карфагену запрещалось вступать в войну с кем бы то ни было за пределами Африки, но даже в ее границах на любые военные действия требовалось получить разрешение Рима. Вырос и размер контрибуции, достигший 10 тысяч евбейских талантов (эта греческая денежная единица, эквивалентная 26 килограммам серебра, служила международной валютой). Для сравнения укажем, что в результате Первой Пунической войны и договора 241 года римляне потребовали от Карфагена контрибуции в размере 2200 евбейских талантов. Эту гигантскую сумму стране предстояло постоянно выплачивать в течение пятидесяти лет. (Казалось бы, контрибуция должна была стать настоящим ядром на ногах карфагенской экономики, однако, как читатель вскоре убедится, парадоксальным образом этого не случилось.) Наконец, для пущей надежности и в знак искренности своих намерений по соблюдению договора карфагеняне позволили римлянам отобрать из числа своих сограждан 100 заложников и, разумеется, безоговорочно вернули корабли, захваченные годом раньше вместе с грузом.

Из всех условий, навязанных Сципионом, более всего ущемляли будущность Карфагена те статьи договора, в которых (помимо запрета на ведение военных действий даже внутри Африки без согласия Рима) говорилось об ограничении его территориальных завоеваний. И Полибий (XV, 18, 2), и Тит Ливий (XXX, 37, 2) передают содержание этих статей примерно в одних и тех же выражениях: за Карфагеном оставались города и области, входившие в число его владений до начала войны с Римом. Большую хронологическую и пространственную определенность мы находим у Аппиана («Лив.», 54), уточняющего, что под властью Карфагена по-прежнему остались земли, расположенные внутри так называемых «финикийских рвов», которые подчинялись ему до момента высадки Сципиона у африканских берегов. Действительно, известно, что существовала целая система рвов, сложившаяся, очевидно, во второй половине III века. Эти рвы обозначали границы государства пунийцев и одновременно играли роль оборонительных укреплений (S. Lancel, 1992, pp. 282–284). К сожалению, новейшим археологам так и не удалось до сих пор отыскать материальное подтверждение их существования; мало того, складывается впечатление, что и в понимании современников эта граница зачастую носила условный и, следовательно, спорный характер. На западе и северо-западе дело обстояло более или менее ясно, поскольку здесь «финикийские рвы» тянулись от прибрежного города Табраки (ныне Табарка) до Мактара. Но что творилось дальше, к югу? Например, в пределах или за пределами «рвов» располагались Эмпории Малого Сирта? В принципе, за их пределами, однако, когда несколько десятков лет спустя Масинисса попытался захватить область Эмпорий, карфагеняне обратились к Риму с жалобой, утверждая, что эта область, согласно границам, очерченным Сципионом, лежит в их владениях (Тит Ливий, XXXIV, 62, 9-10). Значит, помимо учета «финикийских рвов», сыграло свою роль и собственное «демаркационное» вмешательство Сципиона, усугубленное отсутствием точных данных, характерных для древней «картографии». О том, что подобное самовольное перекраивание границ имело место, свидетельствует косвенное признание Полибия (XV, 18, 5), который, определяя территорию нумидийских массилиев, захваченную Карфагеном и подлежащую возврату Масиниссе, указывает, что «точные границы возвращаемых владений предполагалось обозначить позже». Таким образом, под будущее Карфагена уже тогда оказались заложены мины замедленного действия, которые, взрываясь одна за другой, привели в конце концов к тому, что 50 лет спустя, совершив последнюю отчаянную попытку отстоять свою независимость, он подписал себе смертный приговор (S. Lancel, 1992, pp. 430–431).