Гасдрубал, сын Гискона, после битвы укрылся в Гадесе, откуда вскоре перебрался в Африку, где нам еще предстоит с ним встретиться. Некоторое время спустя в метрополии пришли к выводу, что дальнейшие попытки удержать Испанию стали нецелесообразны, о чем незамедлительно поставили в известность Магона. Предприятие, затеянное Баркидами, к концу 206 года вернулось в ту же точку, из которой в конце второго тысячелетия до нашей эры западные финикийцы начинали свои завоевательные походы. В последних конвульсиях пунической Испании, сопровождавшихся восстаниями Мандония и Индибилиса [104], рождалась другая Испания — римская. Новым завоевателям еще предстояло покорить Илитургис и Кастулон, подавить мятеж в Сукроне, но еще до 205 года, когда Сципион был уже в Риме, а на полуострове находились его последователи Л. Корнелий Лентул и Л. Манлий Ацидин, он успел совершить поступок, расцениваемый потомками как акт созидания в истории романизации Испании (P. Grimal, 1975, р. 140). В нескольких километрах от Илипы, ставшей свидетельницей крушения карфагенского могущества, в местечке, получившем название Италики (Сантипонсе, расположенный к северо-западу от Севильи), он основал vicus (поселение) для римских солдат-ветеранов; полтора столетия спустя Цезарь превратил его в муниципий, который еще позже дал рождение двум императорам, чьи имена в эпоху римского господства символизировали апогей римского могущества — Траяну и его наследнику Адриану.

Мыс Лациний

Истинный римлянин, Тит Ливий не любил Ганнибала, что, впрочем, ничуть не мешало ему восхищаться талантами последнего. В 206 году, утверждает историк, римляне не предприняли ни одной попытки добить Ганнибала. После жестокого поражения, которое его соотечественники понесли в битве при Метавре, карфагенский полководец воздерживался от новых военных инициатив, но и враги пока оставили его в покое. По мнению историка, даже в это тяжелое время, когда все вокруг него рушилось и гибло, Ганнибал по-прежнему наводил на римлян ужас и представлялся страшной силой. Как пример исключительности, граничащей с чудом, Тит Ливий приводит тот факт, что в течение тринадцати лет — на самом деле, пятнадцати, — пока он воевал вдали от родины, на чужой, часто враждебной, территории, с пестрой, чтобы не сказать разношерстной, армией, далеко не всегда обеспеченной провиантом и денежным довольствием, среди его солдат ни разу не вспыхнуло ни одного мятежа. И объяснялось это «чудо», во-первых, величайшим авторитетом полководца, в дни поражений проявлявшимся, пожалуй, даже заметнее, чем в дни побед; а во-вторых, крепчайшей связью, которой он сумел сплотить этих людей между собой и привязать их к себе. Но разве не большего удивления заслуживает то обстоятельство, что армия Ганнибала вопреки громадным потерям продолжала существовать, практически не уменьшаясь в размерах, хотя годами не получала из Карфагена ни малейшей поддержки? Чудо не в том, что ее не сотрясали бунты, чудо в том, что она просто не распалась и не разбежалась, даже оказавшись зажатой в тесной клетке Бруттия! Действительно, в 205 году Сципион, принявший под свое командование сицилийский гарнизон, пересек Мессинский пролив и, опираясь на оставшийся верным Риму Регий, отвоевал город Локры. Если мы возьмем на себя смелость и попытаемся обозначить на карте размеры территории, на которой пунийской армии пришлось «топтаться» в течение долгих трех лет, то, очевидно, нам придется ограничиться районом между Катандзаро, Козенцей и Кротоном, с запада защищенным Калабрийскими Апеннинами. К северу их присутствие, по всей видимости, не простиралось дальше глубокого изгиба, образуемого заливом Таранто. Таким образом, карфагенские солдаты нашли прибежище в благодатных окрестностях Кротона и на хранящем следы древней греческой культуры побережье, к которому вплотную примыкал лесной массив Сила, кишащий волчьими стаями — невольными соседями солдат Ганнибала и разбойников Бруттия.

Выше мы уже перечисляли целый ряд серьезных причин, вынуждавших Ганнибала любой ценой удерживать как можно более широкий плацдарм на крайней оконечности Южной Италии, руководствуясь которыми он, в частности, предпринял в 213 году попытку, окончившуюся, как известно, неудачей, завладеть лучшим портом побережья — Тарентом. Как мы сейчас убедимся, к 206 году одна из этих причин утратила свою актуальность.