Я никогда не рассказывал ей о той ночи, о бумагах, в которых была описана каждая минута ее личной жизни. Собственно, в этом не было никакой необходимости: она была достаточно умна и проницательна для того, чтобы самой понять, что случилось. У каждого человека в жизни имеется уязвимая точка, прикосновение к которой бывает особенно болезненным. Анджело нашел такую точку у Джанет и воспользовался ею со всем своим жестоким искусством. Его удар, действительно, чуть не сбил меня с ног, но в одном, самом важном, старый гангстер просчитался. Ему не удалось добиться того, чтобы я покинул ту комнату, возненавидев женщину, которую любил. Наши сердца оказались достаточно сильны, чтобы противостоять ярости Анджело.

Мы поженились через шесть месяцев после ночи, которую я провел в комнате над баром. Для проведения церемонии мы выбрали квартиру одного из друзей, сочетал нас священник, приехавший из пригорода и опоздавший на полчаса. Джанет была очень красивой и счастливой на своем втором за год с небольшим бракосочетании. Я все еще продолжал отходить от той грандиозной эмоциональной встряски, которую учинил мне Анджело, но был, как никогда прежде, уверен, что в состоянии сам найти свой путь и больше не нуждаюсь ни в его покровительстве, ни в его руководстве.

С тех пор мы с Джанет живем вместе. У нас двое детей и две успешные карьеры. Вечерами, когда дети уже лежали в постелях под теплыми одеялами, я частенько рассказывал им истории о людях, которых знал лично и о которых слышал от других. Так они узнали и об Ангусе Маккуине, и об Иде Гусыне, и о Пуддже Николзе, и о нескольких питбулях, носивших имена этих людей. Когда же они стали старше, я начал рассказывать им об Анджело Вестьери. Все эти люди составляли важную часть моей жизни. Это была моя история, которая теперь принадлежала им так же, как и мне.

Как это всегда бывает в продолжительных браках, у нас с Джанет бывали сумрачные периоды, на смену которым приходили ясные безоблачные дни, но любовь и страсть, соединившие нас, с годами лишь становились крепче. Джанет была моей опорой во всем, и я ни разу, ни на минуту не пожалел о том, что отвернулся от той жизни, которая некогда представлялась мне моей единственной судьбой. Вот и вышло, что Джанет Уоллейс оказалась куда сильнее, чем Анджело Вестьери.

Я вел теперь ту самую жизнь, на которую рассчитывал Паолино Вестьери, когда сошел на этот берег много десятков лет назад. Я жил и процветал в той Америке, которую он надеялся найти. Я осуществил его мечту, которую он не сумел передать своему сыну. Это была жизнь, которую Анджело, как я думаю, просто не позволял себе замечать.

Я часто вспоминал о ночи, проведенной в комнате над баром, и о разговоре с Анджело. Я был воспитан в мире, превыше всего ценившем молчание, и знал, насколько важно скрывать такие вещи от любых глаз. Все мы должны хранить наши тайны захороненными как можно глубже, и в первую очередь от тех, кого мы больше всего любим и о ком сильнее всего печемся. Выдавать им подобные тайны — это вовсе не проявление любви и не проявление доверия. Пожалуй, это, напротив, преступление, которое погубит самое безоблачное счастье и наполнит мертвящим холодом даже самое горячее сердце.

Никто и никогда ничего не узнал о той ночи. Эта ночь не должна была, не имела права увидеть свет. Эта ночь была устроена для того, чтобы уничтожить любовь и погубить женщину. Ради того, чтобы поставить меня на колени и вернуть меня на преступную стезю.

Эта ночь навсегда сохранится в моей памяти.

Ночь, которой суждено было породить тысячи ужасных кошмаров.

Ночь, когда я увидел истинное лицо гангстера.

Это было лицо зла.

Глава 21

Лето, 1996

Я прошел за спиной Мэри, сидевшей на постели возле неподвижных ног Анджело, низко опустив голову и прислонившись лбом к его ладони. Ее плечи сотрясались от прорывавшихся рыданий. Я мягко положил руку ей на спину и стоял так, глядя на человека, который дал мне столько радости и вынудил пережить нечеловеческую боль.

— Вот, пожалуй, и вся моя история, — сказал я голосом, хриплым от тех усилий, которые мне пришлось приложить для того, чтобы в первый и последний раз в жизни рассказать о той ночи.

— Какая жалость, что я этого не знала, — сказала она, сидя все так же, с опущенной головой, и прижимая ладони к мокрым от слез щекам. — Какая жалость, что никто ничего мне не сказал. Все эти годы! Гейб, мне никто ничего не говорил! Клянусь вам, никто не сказал ни слова.

Я несколько секунд смотрел на нее, а потом погладил ее кончиками пальцев по щеке.

— Кто вы такая? — спросил я. — Действительно, почему кто-то должен был рассказывать вам об этом?

— Сядьте, — сказала она. — Вон туда, на мой стул. И перед тем, как вы услышите от меня то, что должны услышать, ради чего я сегодня пришла сюда, я должна попросить вас об одной важной для меня вещи.

— Какой же? — осведомился я.

— Постарайтесь не ненавидеть меня, — сказала она.

Я вновь взглянул, на Мэри и ничего не ответил.