– Дорогой Джайлз, наверное, вам ужасно скучно разменивать Шекспира на пятаки для устройства праздника варварам. Вы же все это прекрасно знаете.

– Никакой это не размен. Все на удивление серьезны. А мне хочется увидеть Мелвилла Клэя на некоем подобии елизаветинской сцены. И в особенности мне хочется видеть вас.

Элизабет изящно переменила позу, чтобы получше рассмотреть свои золотистые домашние туфли.

– Лучше бы эти триста гостей меня не видели. До чего же у мамы изощренный ум, словно она живет лет двадцать назад! Вам не кажется?

– Время не властно над ней, – ответил Готт.

– Да, знаю. Она просто чудо. Однако только ее современники могут додуматься до того, чтобы отпраздновать совершеннолетие дочери, нарядив ее в белый атлас, чтобы она выслушивала ругань некоего героя-любовника, а потом ее похоронили на радость всей округи и высоколобых снобов.

После этого страстного монолога она едва сдерживалась. Готт искренне удивился:

– Но вы ведь не возражаете, Элизабет?

Она спрыгнула с балюстрады.

– Нисколько. По-моему, мне даже нравится. Клэй просто красавец.

– И чрезвычайно обходительный.

– Да, – согласилась Элизабет. – И, Джайлз… очень надеюсь, что все мои реплики вам понравятся!

– Ироничная особа. – Готт встал. – Пробежимся-ка вокруг пруда перед ужином, Элизабет!

И они ринулись вниз по широкой лестнице. На обратном пути встретили Ноэля, размахивавшего письмом:

– Послушайте, Джайлз, Элизабет! Черная Рука!

Элизабет недоуменно уставилась на него.

– Ты хочешь сказать – черный ящик, дитя мое?

– Вовсе нет. Что-то в духе жутких творений дядюшки Готта. Изготовилась для удара и все такое.

Готт все понял:

– Вы получили напечатанные на машинке строки?

Ноэль вытащил из конверта четвертушку бумаги и протянул ее Готту. Все трое с любопытством посмотрели на нее. Строчки гласили:

– Это из «Тита Андроника», – сказал Готт.

– Дурацкие шутки, – резюмировал Ноэль.

* * *

Где-то вдалеке закрывался парк Сент-Джеймс. В открытое окно доносился еле слышный перезвон, похожий на зов изгнанного из рая архангела. Личный парламентский секретарь министра, рассеянно глядя на открывавшийся перед ним вид, заметил один из дворцов – свое прежнее место службы. Они с сэром Джеймсом уже давно поднялись по служебной лестнице, однако это повышение стоило больших нервов. Он забарабанил пальцами по подоконнику.

– Доставят через несколько минут, – сухо произнес постоянный заместитель министра.

– В диппочте?

– Вернет Хильферс… Кройдон.

– Вот как. – Парламентский секретарь был откровенно раздосадован, но при этом одновременно и доволен. Наступило молчание, наконец нарушенное звуком шагов в длинном коридоре. Вошел пожилой дежурный референт.

– Капитан Хильферс прибыл, сэр.

– Перейдем к расшифровке, – коротко бросил заместитель министра парламентскому секретарю. – И распорядитесь оторвать все начальство от ужина.

После этих слов секретаря вдруг охватило веселье.

– Разумеется, они должны прибыть незамедлительно, – с важным видом согласился он.

* * *

Премьер-министр подвел итог часовому совещанию.

– Вызовите Олдирна, – приказал он.

– Олдирн в Скамнуме, – ответил парламентский секретарь.

– Вызовите этого… как его… – распорядился премьер.

– Вызовите капитана Хильферса, – сказал в телефонную трубку заместитель министра.

* * *

Над Хортон-Хилл сгущаются летние сумерки. Пасущиеся на его склонах овцы приобретают призрачные очертания. Лежащие к северу пологие холмы обретают резкие контуры, а раскинувшийся внизу Скамнум окутывается таинственным ореолом. С высоты птичьего полета сотни его огней кажутся большим городом. А его бледная громадина похожа на вид Европы с небосвода, как в начале каждой пьесы из трилогии Харди «Династы». То тут, то там появляются призраки. Зловещие и ироничные, призраки взирают на Скамнум-Корт в эти летние вечера.

2

В свое время огромные холсты Анны Диллон приобрели определенную известность. Лионель Диллон, вращаясь в веселых, ничем не примечательных и шумных компаниях, которые его дочь собирала в их гостеприимном доме в Хэмпстеде, склонялся к тому, чтобы она думала главным образом о количестве. Сам же Диллон тогда больше заботился о качестве. Он мог целый год в мрачной задумчивости стоять у одного-единственного холста, тем самым используя все время, не уходившее на выпивку и буйства, за которыми следовали исповедь, месса и вновь обретенная творческая сосредоточенность. Он был из эпохи, предшествовавшей последнему десятилетию девятнадцатого века. «Делать все, чтобы не выделяться» – под таким девизом проходили его «спокойные» периоды. Он писал картины, одеваясь так же неброско, как и его отец, дублинский стряпчий.