– Я знаю, что такое потерять близкого человека, – продолжал он.

– Да, – прошептала она.

– Ваш муж сильно страдал, но теперь он на небе с Господом, а вы… вы должны жить.

В самом ли деле Латимер на небе? Может быть, он не в раю, а в другом месте… Она помнила, как умер ее муж и какую роль в его смерти сыграла она. Мысли ее так тяжелы, что она не нашлась с ответом. Видимо, король решил, что она лишилась дара речи из благоговения перед ним. Может быть, дело и в этом тоже. Ей трудно разобраться в своих мыслях, ведь она вот-вот войдет в историю и получит в ней не самую последнюю роль.

– Я избрал вас, чтобы вы стали моей королевой, – сказал он.

Он ни о чем не спросил ее и не сделал предложения в обычном смысле слова, когда у нее, пусть и формально, был бы выбор: согласиться или отказать. Интересно, отказывали ли королю когда-либо и в чем-либо? Катерина вспомнила Анну Болейн. Говорят, что она несколько лет отказывала ему, и король буквально сходил с ума от желания – что не помешало ему потом отправить ее на плаху. Катерина замерла, боясь, что, если пошевелится, ее вырвет прямо на домашние туфли короля из белой лайки.

В голове у нее теснились воспоминания о Сеймуре: о его розовых губах, длинных пальцах, кедрово-мускусном аромате его духов, его жизнерадостном смехе. Ее мутит при мысли о том, чем ей придется заниматься с королем, когда она станет его женой. Хорошо, что ей ничего не нужно отвечать. В конце концов, он ведь ни о чем ее не просит. Все уже решено.

– Мы поженимся здесь, в Хэмптон-Корт, – продолжал он, обнимая ее за талию. – В июле.

Он пустился в подробности, рассказывал, как они будут пировать, какие псалмы исполнят во время венчания, кого пригласят в часовню. Катерина ничего не слышала, потому что представляла, как он будет обнимать ее своими жирными лапищами. Она старалась отвлечься, подумать о другом: о драгоценностях, о землях, о почестях, о том, как высоко взлетят Парры, но это не помогало подавить ее отвращение.

– Но, ваше величество…

– Называй меня Гарри, когда мы одни, – перебил он ее. – Теперь мы помолвлены, и у нас будет время на то, чтобы лучше узнать друг друга.

Сама не понимая, как ей это удалось, Катерина улыбнулась, и довольный король засмеялся, его мучнистые щеки затряслись.

– Давай выпьем за это! – сказал он.

Словно по волшебству, появился Гертфорд с кувшином и разлил вино по стеклянным кубкам. Может быть, они уговорились заранее, и Гертфорд рассчитал время, когда ему следует вернуться? Все происходящее похоже на представление, спектакль, вроде тех, что ставит Юдолл. Она замечает, что руки у Гертфорда совершенно такие же, как у его брата. Как она тоскует по Томасу! А что, если ее мысли отражаются у нее на лице? Она вспомнила злобную, надменную супругу Гертфорда и немного ожила. Когда она станет королевой, Анне Стэнхоуп придется кланяться ей и подольщаться к ней! Она тут же укорила себя за суетность. Но ей надо было ухватиться за любую мелочь, чтобы извлечь хоть какое-то удовольствие из ее нового положения.

Кубки, из которых они пили, были из венецианского стекла, на них красиво выгравированы виноградные лозы. Катерина еще никогда в жизни не пила из стекла. Стекло приятно холодило губы, но вино, видимо дорогое, показалось ей резким на вкус. Король, запрокинув голову, выпил все одним глотком, а кубок швырнул в камин. Он со звоном разбился о решетку. Катерина вздрогнула.

– Ты тоже, Катерина! – велел он, беря ее за руку и замахиваясь. Кубок вылетел из ее пальцев и разбился о каменную кладку. – Эдвард, иди сюда, выпей с нами, – зычно приказал он Гертфорду. – Катерина! – продолжил он, и его глаза-изюмины при этом поблескивали. – Передай своему брату, что он получит титул.

Ей очень хотелось воспользоваться случаем и попросить короля, чтобы тот позволил брату развестись. Пока можно, извлечь из происходящего как можно больше выгоды. Разве не ради этого все затевалось? Но она молчала. Она не могла бы подать голос, даже если бы захотела.

Глава 4

Дворец Хэмптон-Корт, июль 1543 г.

Дот спустилась в посудомоечную. Она притворилась, что должна вымыть большой медный умывальный таз, хотя он был абсолютно чистый, чище он быть не может. Зато, стоя здесь, она могла краем глаза наблюдать за Уильямом Сэвиджем. Так зовут кухонного клерка, который запал ей в душу и никак не желал оттуда выходить.