Читаем Галиндес полностью

– Когда они обещают, так заслушаешься. А когда надо выполнять обещания, вот тут и начинаются трудности. Вы что-нибудь сделаете для меня?

– Мне кажется, вы начинаете с конца, Вольтер.

– Я прекрасно знаю, откуда надо начинать, но не волнуйтесь, в конце я вернусь к этому. А пока я весь внимание.

– Дело Рохаса.

– Снова Рохас. Покойник без погребения. Это как проклятие. Когда тело не предано земле, оно бродит повсюду и возникает, когда меньше всего этого ожидаете. В недобрый час его бросили акулам, потому что он живет в каждой акуле и неожиданно, принимая человеческий облик, покидает море, чтобы отыскать нас на земле. Иногда мне снится Рохас: он выходит из моря, весь в водорослях, с пустыми глазницами, которые обращены ко мне. То, что плохо начинается, добром кончиться не может. Если бы я тогда знал все, никогда бы не ввязался в эту историю. Я тысячу раз повторял Эспайлату, когда он приехал сюда консулом: труп должен быть найден на помойке где-нибудь в предместьях Нью-Йорка, где-нибудь на пустыре в Гарлеме. Нельзя было позволять ему раствориться в воздухе, как божеству или повелителю из легенды: однажды он вернется и выколет нам глаза. Так всегда происходит в местных легендах. Вам-то это не грозит: вы ведь не были с ним знакомы, а вот мне достанется от проклятого баска. Что вам надо от меня теперь? Разве я недостаточно сделал? Теперь, в моем возрасте, я специализируюсь только на кубинцах и гаитянцах, в первую очередь на гаитянцах, потому что кубинцы уже намертво вросли в этот город, навсегда стали его плотью и кровью. Они-то так не считают: надеются когда-нибудь вернуться в Гавану, но я знаю, что этого не будет; не будет, даже когда падет режим Кастро. С ними произойдет то же, что и со мной: они забудут о своих корнях и будут принадлежать всему миру. Иногда я спрашиваю себя: «Вольтер, куда бы ты вернулся, если бы мог?» – и, как это ни ужасно, я понимаю, что мне возвращаться некуда. В Испанию, на родину матери? На Кубу, где родился отец? «Где ты был счастлив, Вольтер?» – спрашиваю я сам себя и не знаю, что ответить. А вы знаете, где были счастливы? Я – нет. Наверное, я хотел бы снова стать военным корреспондентом и посылать хроники о той же войне, о гражданской войне в Испании, но это – просто так, искушение. Да, тогда я был молод, но счастлив, кажется, не был.

Он искоса наблюдал за тем, какое впечатление на американца производят его слова, и поняв, что мужчина уже устал от этого монолога, провел рукой по глазам, не снимая при этом очки:

– Но вы приехали не для того, чтобы выслушивать сетования старика, который боится постареть еще больше. Ну, в какой игре я должен участвовать и какова моя роль в ней?

– Дело Рохаса. Мы боялись, что его вытащат на свет, когда в Испании произошла революция. Простите, демократы пришли к власти, и наряду с другими партиями была реабилитирована и НПБ. Но никто и пальцем не пошевелил, чтобы вернуться к этой истории; они просто устроили чествование памяти Галиндеса и только совсем недавно воздвигли ему памятник в родных местах, там, где, как он считал, была его родина.

– В Амуррио.

– Что-то в этом духе. Испанские названия и имена мне не даются, а уж баскские тем более. Абракадабра какая-то.

– Насколько я знаю, Амуррио. Моя мать была родом из долины реки Бидасоа, а Амуррио – это к югу, в провинции Витория.