Читаем Галина полностью

А рядом с новой моей жизнью, открытой для меня чудом искусства, шла та реальная, обыкновенная жизнь, которой жили окружающие меня люди и от которой я, естественно, не могла отстраниться. Это были годы знаменитых сталинских чисток, годы ежовщины. Помню, как учителя в школе читали нам газеты: мы обязаны были знать о том, что великий Сталин разоблачил врагов-троцкистов. И были иностранные шпионы - Якир, Тухачевский, - их тоже разоблачил великий Сталин. Пятаков, Бухарин, Каменев, Зиновьев... все эти имена врезались в память... По утрам некоторые ребята приходили в класс с красными, заплаканными глазами, и мы уже знали, что, значит, ночью в их семьях арестованы отец или мать... Дети "врагов народа" - они бесследно исчезали из школы.

Убийство Кирова - опять-таки великий Сталин раскрыл, разоблачил, разгадал... Сталин, Сталин, Сталин - Сталин-Сталин-Сталин... До тех пор, пока мы, наконец, не усвоили, что мы и в самом деле никак не можем жить без Сталина. Мы должны любить сначала Сталина - а потом уже все остальное. Сталинская Конституция, "История ВКП(б)" уже преподаются в школе. На Западе появился Гитлер - его портреты мы часто видим в газетах. На демонстрации в честь 7 ноября или 1 Мая мы уже не просто идем - мы обязаны идти, иначе получается, что ты вроде бы против Сталина.

Сначала в этой атмосфере появляются добровольные стукачи - негодяи первыми чуют, откуда ветер дует, и первыми лезут к кормушке. Затем уже на пионерских и комсомольских собраниях нам разъясняют, что мы окружены врагами, что мы обязаны обо всякой подозрительной ситуации донести в школу или в милицию. Всякий донос поощряется, стукачей ставят в пример - на них должны равняться все остальные ребята. И появляется достойнейший образец для подражания - двенадцатилетний предатель Павлик Морозов, "геройски павший в классовой борьбе", удостоенный за свое предательство памятников, портретов, прославленный в песнях и стихах, на которых будут воспитываться следующие поколения. Павлик Морозов, которого и сегодня миллионы советских детей славят за то, что он донес на собственного отца и деда.

Как в гитлеровской Германии учили немецких детей доносить на своих родителей, так и у нас в России начали сознательно воспитывать поколение стукачей, уже начиная со школы. Да нет, еще и гораздо раньше - в детском саду. Дети, едва научившиеся ходить, лепечут стишки и песни - про кого? Про Павлика Морозова. И сам детский сад - тоже носит имя Павлика Морозова. Дескать, вот, детки, если и вы будете паиньками и донесете на папу и маму, то и про вас песенки будут петь, так что глядите в оба, следите хорошенько, подслушивайте, держите ушки на макушке.

Интересно, кто первым начал эту адскую работу по растлению детских душ нацисты или коммунисты? По времени выходит, что вроде бы в Советском Союзе пораньше. Ну что ж, спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!

Этим лозунгом еще многие годы будут заканчиваться выступления детей на всех собраниях. Мы его еще долго будем слышать со всех киноэкранов, со всех театральных подмостков, из всех репродукторов по всей огромной стране. Мы верили в Сталина не как в Бога - Бога мы не знали, - а как в идеальнейшее воплощение Человека на земле. Нам так забили мозги, что мы уверены были: не будет Сталина, мы все просто подохнем. "Сталин - это Ленин сегодня!"

Я помню свой первый настоящий триумф: мне девять лет, и я пою в школьном концерте,посвященном дню рождения Ильича, песню - конечно, о Ленине. И сегодня слышу еще этот жесткий маршеобразный мотив и слова:

Песня наша, греми,

Набегай волной на мир!

Ленин жив, Ленин жив,

Ленин движет нами.

В городах, в деревнях

Грозный вал вздымается, бурля,

Громче песня - наше знамя!

Слышишь, Ленин? - дрожит земля!

Когда я кончила петь, в зале началось что-то невообразимое - так все орали! Орали дети, орали родители - мне пришлось повторить песню еще два раза! И я сама орала ее неистово, как одержимая, как трибун, как фашистка: "Слышишь, Ленин? - дрожит земля!!!" А ведь я была ребенком - мне было только девять лет! О, я хорошо помню это первое мое ощущение сценического экстаза, истерического возбуждения. Но как же я должна была верить в то, о чем пою! Иначе мое выступление ни на публику, ни на меня не произвело бы такого громадного впечатления, что вошло в мою память на всю жизнь.