Читаем Гайдзин полностью

— Хай, гомэн насай, Фурансу-сан, пятно как васа, но год назад, мой пятно сукоси, мар'инький, хай, мар'инький, Фурансу-сан, сукоси, нет прахой, уходить совсем, — тихо прощебетала она с нежной улыбкой на обычной своей смеси японского и кусочков английского, неизменно выговаривая «р» вместо «л». — Хана говорит мама-сан. Мама-сан говорит доктор смотреть, он говорит нет прахой. Нет прахой пятно но патаму сто тор'ика начинать подуски спать и я мар'инький. Доктор говорить моритвы в храм и рикар'ство пить, брр! Тор'ка немножко недери потом все уходить совсем. — Она радостно добавила: — Все уходить совсем.

— Это никуда не «ушло совсем»!

— Почему сердица? Нет проха думать. Я моритвы в храм Синто как доктор говорить, много тэйров давать монах, я кэсать… — её лицо весело сморщилось, — кусать бяка рикар'ство. Немнозка недери потом все проходить.

— Это не прошло. И не пройдет. Лекарства нет!

Она странно посмотрела на него.

— Все проходить, ты смотреть меня, мой без одезды, весь, скор'ка раз, neh? Конечно, все уходить совсем.

— Ради Христа, да не прошло это!

Она опять на секунду нахмурилась, потом пожала плечами.

— Карма, neh?

Он взорвался. Это потрясло её, она тут же уткнулась головой в татами и принялась жалобно просить у него прощения:

— Нет прахой, Фурансу-сан, все уходить, доктор говорить, все уходить. Васа видеть этот доктор скора мозна, все уходить…

Снаружи, за стенами-сёдзи он слышал шепот и чьи-то шаги.

— Ты должна показаться английскому доктору! — Сердце, как молот, стучало в ушах. Он старался говорить внятно, понимая, что идти к врачу, любому врачу, бесполезно и что хотя иногда проявления болезни удавалось остановить, иногда удавалось, так же неотвратимо, как завтрашний рассвет, болезнь рано или поздно брала своё. — Ты что, не понимаешь? — пронзительно закричал он. — Лекарства нет!

Она лишь замерла, не отрывая лба от татами, дрожа, как покалеченный щенок, и повторяя монотонно:

— Нет проха, Фурансу-сан, нет проха, все уходить…

Сделав над собой усилие, он вернулся к действительности и вновь посмотрел на Сератара.

— Когда я расспросил её об этом, она сказала, что её вылечили год назад. Она поверила, конечно же, она поверила и считала, что излечилась. Я, о да, я кричал на неё, спрашивал, почему она не сказала ничего Райко-сан, а она пробормотала что-то вроде, чего было рассказывать, доктор сказал, что все прошло, и её мама-сан сама сказала бы Райко-сан, если бы это было важно.

— Но это же ужасно, Андре. Бебкотт осмотрел её?

— Нет. — Ещё глоток коньяка, но он не ощутил его привычной крепости, потом заговорил торопливо, спеша наконец излить душу кому-нибудь: — Бебкотт сказал мне, что болезнь… он сказал, что на ранней стадии заразившаяся женщина может оказаться без всяких признаков совершенно, что она не всегда будет передавать тебе болезнь, не всякий раз, когда ты с нею спишь, один Господь знает, почему это так; но рано или поздно это неизбежно произойдет, если продолжать жить с ней, и как только появляется язва, тебе конец, хотя через месяц или около того язва, их может быть и несколько, пропадает и тебе кажется, что ты выздоровел, но ты не выздоравливаешь! — Вена, прочерчивавшая лоб Андре посередине, вздулась, пульсируя, и почернела. — Недели или месяцы спустя появляется сыпь, это вторая стадия. Она проявляется сильно или слабо, в зависимости бог знает от чего, и иногда вызывает гепатит или менингит, иногда остается, иногда проходит, сыпь, а почему, никто, кроме Христа, тебе не ответит. Последняя стадия, самая ужасная, наступает когда захочет, в любой момент, от нескольких месяцев до… до тридцати лет после заражения.

Сератар достал платок и промокнул лоб, молясь про себя, чтобы его миновал этот кошмар, думая о своих частых визитах в Ёсивару, о своей собственной мусуме, которую он теперь держал для себя одного, но никак не мог гарантировать, что никого больше у неё не было. Как можно доказать или опровергнуть это, если у неё существует тайная договоренность с мамой-сан, ведь их интересует только то, как содрать с тебя побольше?

— Ты имел полное право убить её, — угрюмо произнес он. — И маму-сан.

— Райко тут не виновата. Я сказал ей, что ни одна из девушек здесь, во всей Ёсиваре, мне не подходит. Мне была нужна юная, не похожая на других, девственница или почти девственница. Я умолял её найти мне цветок, объяснив в точности, что мне было нужно, и она исполнила мою просьбу: Хана-тян была всем, чего я только мог желать, — самим совершенством; она пришла из одного из самых дорогих домов в Эдо. Ты даже представить себе не можешь, как она прекрасна, была прекрасна…

Он вспомнил, как подпрыгнуло его сердце, когда Райко в первый раз показала ему Хану, весело болтавшую с другими девушками в соседней комнате.

— Вон та, Райко, в бледно-голубом кимоно.

— Я советую выбрать Фудзико, или Акико, или одну из других моих дам, — сказала Райко. Когда ей было нужно, она хорошо говорила по-английски. — Со временем я найду вам ещё кого-нибудь. Есть маленькая Сайко. Через год или два…

— Вон та, Райко. Она совершенна. Кто она?