Читаем Гайдзин полностью

– Да, также пошли письмо на оружейную фабрику с завтрашним пакетботом, пусть они его там ожидают. Пакетбот как раз успеет к отходу калифорнийского парохода из Гонконга.

– Но первый взнос золотом, который мы получили, покрывает всего двести ружей, – неуверенно произнес Макфей, – нам же придется расплатиться сразу за весь заказ, такова политика всех оружейников. Тебе не кажется, что мы превысим свой кредит?

– Некоторым так могло бы показаться. Мне нет.

– Даже с поставкой двух тысяч – адмирал буквально рвет и мечет, требуя прекратить всякую торговлю оружием и опиумом… я знаю, что он не вправе требовать этого по закону, – торопливо добавил Макфей, – но если он захочет, он все равно может задержать такой груз, сославшись на требования национальной безопасности.

– Он не найдет их и не услышит про них, пока не будет уже слишком поздно, – ты окажешься слишком умен для этого. Тем временем составь сопроводительное письмо к заказу и сними с него копию для пакетбота – сделай это сам, Джейми, чтобы никто не видел, – в письме попроси фабрику отнестись к этой партии с особым вниманием, но предложи также, чтобы они сделали нас своими единственными агентами в Азии.

– Мысль замечательная, тайпан, но я решительно советую не увеличивать заказ.

– Закажи пять тысяч ружей и особо подчеркни, что мы заключим сделку на самых привлекательных для них условиях. Я не хочу, чтобы Норберт перебежал нам дорогу. – Струан двинулся дальше, боль стала сильнее. Даже не оглядываясь на Макфея, он знал, о чем тот сейчас думает, и сказал колюче: – Совершенно не обязательно сначала советоваться с Гонконгом. Сделай, как я говорю. Я подпишу заказ и письмо.

После паузы Макфей кивнул:

– Как скажешь.

– Хорошо. – Он уловил несогласие в голосе Макфея и решил, что подходящий момент настал. – Мы меняем нашу политику в Японии. Они здесь любят убивать, а? Если верить этому Накаме, многие из их королей готовы восстать против бакуфу, которые явно не относятся к числу наших друзей. Хорошо, мы поможем им сделать то, чего они хотят. Мы станем продавать им то, что им нужно: оружие, несколько кораблей, даже оружейный завод или два, во все увеличивающихся количествах – за золото и серебро.

– А что, если они повернут эти ружья против нас?

– Одного раза будет достаточно, чтобы преподать им урок, как это было в любом другом месте на земле. Мы будем продавать им мушкеты, немного новых ружей, но не пулеметы, не крупные пушки и не современные боевые корабли. Мы собираемся предложить покупателю то, что он хочет покупать.

Анжелика опустилась на колени, устроилась в крошечной исповедальне, насколько ей позволяли это пышные юбки, и начала обряд. Латинские слова у нее сливались друг с другом, как это обычно бывает с теми, кто не умеет ни читать, ни писать на языке, а лишь с детства затвердил обязательные молитвы и ответы, постоянно их повторяя:

– Простите меня, святой отец, ибо я согрешила…

По другую сторону перегородки отец Лео стал более внимателен, чем обычно. Как правило, он слушал кающихся вполуха, исполненный печали, уверенный, что все они лгут, в грехах своих не сознаются и прегрешения их велики, но не более велики, чем в других Поселениях Азии, – и епитимьи, которые он накладывал, выполнялись ими не от чистого сердца, а то и вовсе не выполнялись.

– Итак, дитя мое, ты согрешила, – произнес он своим самым приятным голосом. По-французски он говорил с тяжелым акцентом. Этому дородному, бородатому португальскому иезуиту и поборнику веры было пятьдесят пять лет, двадцать семь из них он носил духовный сан и в целом был доволен теми крохами жизни, которые, как он судил, Господь ронял ему со своего стола. – Какие же грехи ты совершила на этой неделе?

– Я один раз забыла попросить прощения у Мадонны в своих молитвах перед сном, – ответила она с полным спокойствием, следуя своему договору с Богоматерью, – и имела много дурных мыслей и снов, и испугалась, и забыла, что я в руках Божьих…

В Канагаве, на следующий день после той ночи – как только она смогла здраво мыслить и нашла способ, как ей спастись от катастрофы, – она, плача, встала на колени перед маленьким распятием, которое всегда возила с собой.

– Матерь Божья, нет нужды объяснять, что произошло и как тяжко согрешили против меня, – рыдая, молилась она со всей истовостью, на какую была способна, – или что мне не к кому обратиться, что мне отчаянно нужна твоя помощь, что я, конечно же, не могу никому открыться, даже на исповеди, я не смею признаться в том, что случилось. Я не смею, ибо это разрушит мой единственный шанс…