Читаем Гайдзин полностью

С большой церемонией по отношению к Малкольму сэр Уильям попросил для себя первый танец. Следом за ним был Сератар, потом другие посланники – за исключением фон Хаймриха, который слег с дизентерией, – адмирал и генерал. После каждого танца Анжелику окружали разгоряченные, широко улыбающиеся лица, а потом, обмахиваясь веером, она возвращалась назад к Малкольму, восхитительная со всеми, но при этом неизменно внимательная к нему. Всякий раз, когда ее приглашали, она поначалу отказывалась и только через некоторое время давала ему убедить себя:

– Но, Анжелика, я люблю смотреть, как ты танцуешь, моя дорогая, ты танцуешь так же грациозно, как делаешь все на свете.

Сейчас он наблюдал за ней, раздираемый между счастьем и отчаянием, ужасно мучаясь своим бессилием.

Время близилось к полуночи, сейчас она потягивала шампанское и пряталась за своим веером, с привычным кокетством поигрывая им, дразня тех, кто обступил ее со всех сторон, потом отдала свой бокал, словно королева или богиня, одаряющая простых смертных, вежливо извинилась и скользящей походкой вернулась к своему креслу подле Струана. Рядом собралась оживленная группа: Сератар, сэр Уильям, Хоуг, другие посланники и Понсен.

– Ла-ла, мсье Андре, ваше исполнение великолепно. Не правда ли, Малкольм, дорогой?

– Да, великолепно, – произнес Струан, чувствуя себя скверно и стараясь скрыть это. Хоуг внимательно посмотрел на него.

Она продолжала по-французски:

– Андре, где вы прятались последние несколько дней? – Она взглянула на него поверх веера. – Если бы мы были в Париже, я была бы готова поклясться, что у вас появилась новая дама сердца.

– Всего лишь работа, мадемуазель, – непринужденно ответил Понсен.

Потом по-английски:

– А, печально. Париж осенью особенно чудесен, он пьянит почти так же, как весной. О, подожди, пока я покажу его тебе, Малкольм. Мы обязательно должны провести там один сезон.

Она стояла рядом с ним и почувствовала, как его рука легко легла ей на талию, она опустила свою руку ему на плечо и стала поигрывать его длинными волосами. Его прикосновение нравилось ей, его лицо было красивым, он был красиво одет, и кольцо, которое он подарил ей сегодня утром, крупный бриллиант в окружении бриллиантов помельче, привело ее в восторг. Она опустила на перстень глаза, покручивая его, восхищаясь игрой камня, гадая, сколько оно стоит.

– Ах, Малкольм, тебе понравится Париж. Если попасть в сезон, это просто удивительный город. Мы могли бы?

– Почему же нет, если тебе хочется.

Она вздохнула – ее пальцы пристойно ласкали ему шею – и сказала, словно какая-то мысль только сейчас пришла ей в голову:

– Возможно, как ты думаешь, chéri, как ты думаешь, мы могли бы провести там медовый месяц – мы танцевали бы все ночи напролет.

– То, как вы танцуете, – истинный восторг для глаз, мадемуазель. В любом городе, – заметил Хоуг, потея и чувствуя себя неудобно в слишком тесном вечернем костюме. – Я был бы рад сказать то же самое о своем умении танцевать. Могу я предло…

– Вы совсем не танцуете, доктор?

– Много лет назад, во время службы в Индии, я танцевал, но бросил, когда умерла моя жена. Она действительно любила танцы настолько самозабвенно, что мне они теперь не доставляют никакого удовольствия. Чудный вечер, Малкольм. Могу я предложить, чтобы мы остановились на этой мажорной ноте?

Анжелика бросила на него острый взгляд, улыбка увяла на ее губах, она прочла на его лице озабоченность, перевела взгляд на Малкольма и увидела, что тот совсем обессилел. «Как ужасно, что он такой больной, – подумала она. – Черт!»

– Еще рано, – храбро заявил Малкольм, мучительно желая лечь, – не правда ли, Анжелика?

– Должна признаться, я и сама действительно устала, – тут же ответила она. Ее веер закрылся, она положила его, улыбнулась ему, Понсену и остальным и приготовилась уйти. – Может быть, мы выскользнем незаметно, а вечер пусть продолжается…

Они вполголоса извинились перед теми, кто был рядом. Все остальные притворились, что не заметили их тихого исчезновения, но после нее в зале осталась пустота. У самой двери Анжелика вдруг спохватилась:

– О-ля-ля, я забыла веер. Я догоню тебя, мой дорогой.

Она торопливо вернулась. Понсен перехватил ее.

– Мадемуазель, – сказал он по-французски, – полагаю, это ваше.

– А, вы так добры. – Она приняла веер, в восторге оттого, что ее замысел удался и что Андре оказался достаточно наблюдательным, как она и надеялась. Когда он склонился над ее рукой и легко прикоснулся к ней губами, она прошептала по-французски: – Я должна увидеть вас завтра.

– Миссия, в полдень, спросите Сератара, его не будет на месте.

Она смотрела на свое отражение и словно видела перед собой другого человека. Рука со щеткой двигалась уверенно, расчесывая спутавшиеся кое-где пряди, кожу головы приятно покалывало, а она поражалась, что все еще жива и внешне не изменилась после всех этих несказанных мук.

Любопытно. Каждый следующий день после первого давался ей все легче.

«Почему так?