Читаем Гай Мэннеринг полностью

Тюрьма в главном городе *** графства была одной из тех темниц старого образца, которые, к стыду Шотландии, существовали еще совсем недавно. Когда констебли доставили туда арестованных, то, зная, какой силой и каким упорством обладает Хаттерайк, тюремщик посадил его в так называемую камеру осужденных. Это было большое помещение в самом верхнем этаже здания. Круглая железная перекладина толщиной с руку проходила через всю камеру параллельно полу приблизительно на высоте шести дюймов; концы ее были крепко вделаны в стены с той и с другой стороны. На ноги Хаттерайку надели кольца, соединенные цепью длиною фута в четыре с другим железным кольцом, свободно передвигавшимся по этой перекладине320. Таким образом, арестант мог ходить взад и вперед от стены до стены, но не мог никуда отойти в сторону дальше, чем позволяла цепь.

Заковав ему ноги, тюремщик снял с него наручники.

Близ перекладины была постелена солома, и арестант имел возможность, оставаясь в цепях, когда угодно ложиться и отдыхать.

320 Этот способ содержания осужденных был повсеместно распространен в Шотландии.

Преступника, приговоренного к смертной казни, приковывали к железному брусу точно так, как это описано в настоящей главе. Такой способ продолжал существовать в Эдинбурге до тех пор, пока, несколько лет назад, не разрушили старую тюрьму. Может быть, он применяется еще и сейчас. (Прим. автора.)

Вскоре вслед за Хаттерайком в тюрьму привели и

Глоссина. Из уважения к его образованию и положению нашего судью не стали заковывать в цепи и поместили в довольно приличную комнату под надзор Мак-Гаффога, который, с того дня как разрушили тюрьму в Портанферри, был переведен сюда на должность младшего тюремщика.

Очутившись один в этой комнате, Глоссин мог воспользоваться досугом и одиночеством, чтобы взвесить все «за» и «против» своего дела. Поразмыслив, он все же не хотел признать, что проиграл игру.

«Имение так или иначе потеряно, – думал он, – ни

Плейдел, ни Мак-Морлан не обратят никакого внимания на мои слова. А мое положение в обществе. . Но только бы удалось сохранить жизнь и свободу, я все тогда наверстаю.

Об убийстве Кеннеди я ведь узнал уже после того, как оно совершилось, а если я и нажился на контрабанде, то это не такое уж страшное преступление. Похищение мальчишки –

штука похуже. Но посмотрим, как обстоит дело: Бертрам тогда еще был совсем ребенком, его свидетельство не может иметь силы, а другой свидетель – сам дезертир, цыган, словом, человек бесчестный. Эта проклятая старуха, Мэг

Меррилиз, умерла. Еще эти чертовы векселя! Хаттерайк, как видно, привез их с собой, чтобы держать меня в страхе или выудить у меня деньги. Я должен увидеться с этим подлецом, уговорить его вести себя так, как надо, убедить его представить всю эту историю в другом свете».

До самого вечера он строил разные планы, чтобы только как-нибудь прикрыть свои прежние преступления новым обманом. Наконец Мак-Гаффог принес ему ужин.

Мы знаем уже, что они с Глоссином были старыми знакомыми, и вот тюремщику выпало на долю охранять своего бывшего начальника. Угостив его стаканом водки и стараясь задобрить льстивыми речами, Глоссин попросил, чтобы он устроил ему свидание с Дирком Хаттерайком.

– Невозможно! Совершенно невозможно! – ответил тюремщик. – Ни Мак-Морлан, ни капитан (капитаном в

Шотландии называют смотрителя тюрьмы) никогда мне этого не простят..

– Да они ничего и не узнают! – сказал Глоссин, сунув

Мак-Гаффогу две золотые гинеи.

Тюремщик прикинул золотые монеты на вес и пристально посмотрел на Глоссина.

– Эх, мистер Глоссин, вы же наши порядки знаете! Ну ладно, сначала я запру все двери, а потом вернусь, и мы вдвоем с вами поднимемся к нему наверх. Но тогда вам придется пробыть с ним до утра, я ведь на ночь отношу ключи капитану и раньше завтрашнего дня вас выпустить не смогу. А завтра я приду сюда часом раньше, вот вы тогда и вернетесь; и к тому времени, когда капитан обход начнет делать, вы уже будете у себя в постели.

Как только на ближайшей башне пробило десять, Мак-Гаффог явился; в руке у него был маленький тусклый фонарь. Он тихо сказал Глоссину;

– Снимите башмаки и идите за мной.

Когда Глоссин вышел за дверь, Мак-Гаффог, как будто исполняя свои служебные обязанности, громко проговорил «покойной ночи, сэр» и запер дверь, нарочно гремя засовом. Потом он повел Глоссина наверх по узкой и крутой лестнице. На самом верху она кончалась дверью в камеру для осужденных. Тюремщик снял засовы, отпер дверь и,

дав Глоссину фонарь, сделал ему знак войти туда, а сам с той же подчеркнутой тщательностью запер за ним дверь.

Войдя в большое темное помещение, Глоссин при свете своего тусклого фонаря вначале ничего не мог рассмотреть.

Наконец он еле-еле разглядел проходящую через всю камеру длинную железную перекладину и постеленную возле нее солому, на которой лежал человек. Глоссин подошел к нему.

– Дирк Хаттерайк!

– Donner und Hagel! Это же его голос, – проговорил

Дирк, поднимаясь с пола и гремя цепями. – Значит, сон в руку! Убирайся-ка ты отсюда подобру-поздорову!