Гектор бросил на детей самый странный взгляд, какой им приходилось видеть, и, вынув руку из кармана, показал клочок бумаги, скатанный в крошечный рулончик.

— Вот такие? — сказал он и раскатал записку.

Бодлерам пришлось сильно прищуриться, чтобы прочесть записку в угасающем закатном свете, а прочитав один раз, они перечитали ее еще, чтобы убедиться, что свет не сыграл с ними шутку и они прочли именно то, — на клочке бумаги неровным, но знакомым почерком было написано:

Глава четвертая

Бодлеры в изумлении уставились на записку, потом на Гектора, потом опять на записку. Потом они снова уставились на Гектора, потом на записку, затем опять на Гектора и еще раз на клочок бумаги, потом опять на Гектора и снова на записку. Они пораскрывали рты, как будто хотели что-то сказать, но все трое не смогли выдавить ни слова.

Выражение «гром среди ясного неба» относится к чему-то столь поразительному, от удивления у вас голова идет кругом, ноги слабеют, а все тело гудит, как будто с ясного голубого неба в вас неожиданно со всей силы ударила молния. Если вы не лампочка, не электроприбор и не дерево, уставшее стоять прямо, неожиданная встреча с молнией не слишком приятное переживание, и поэтому Бодлеры несколько минут стояли на ступенях дома, испытывая все перечисленные неприятные ощущения — головокружение, слабость в ногах и гудение во всем теле.

— Господи, Бодлеры, — проговорил Гектор, — в жизни не видел более удивленных людей. Давайте входите в дом и присядьте. У вас такой вид, будто в вас со всей силы ударила молния.

Бодлеры последовали за Гектором внутрь, по коридору, в гостиную и там уселись на диван, по-прежнему не произнося ни слова.

— Почему бы вам не посидеть тут немножко? — предложил Гектор. — А я пока приготовлю вам горячего чаю. Может, к тому времени, как он вскипит, вы уже сможете разговаривать.

Он нагнулся, вручил клочок бумаги Вайолет, погладил Солнышко по голове и вышел из комнаты, оставив детей одних. Вайолет молча развернула бумажку, держа ее так, чтобы младшие тоже прочли двустишие еще раз:

— Это она, — сказал Клаус тихонько, чтобы Гектор не услышал. — Несомненно, стихи написала Айседора Квегмайр.

— Я тоже так думаю, — согласилась Вайолет. — Я абсолютно уверена, что это ее почерк.

— Клейк! — выпалила Солнышко, что означало «Стихи явно выдержаны в стиле Айседоры!».

— В стихах говорится о драгоценных камнях, — продолжала Вайолет, — а родители тройняшек оставили им в наследство знаменитые сапфиры Квегмайров.

— И Олаф похитил тройняшек, чтобы завладеть сапфирами, — добавил Клаус. — Отсюда строчка «Фамильные камни — причина ужасного плена».

— Пенг? — вопросительным тоном произнесла Солнышко.

— Не знаю, каким образом это попало к Гектору, — сказала Вайолет. — Давайте спросим у него.

— Погоди, не торопись, — остановил ее Клаус. Он взял у Вайолет стихи и еще раз перечитал. — А вдруг Гектор причастен к похищению?

— Я об этом не подумала, — проговорила Вайолет. — Ты правда так думаешь?

— Не знаю, — признался Клаус. — Вроде бы он не похож на сообщников Графа Олафа, но ведь нам не всегда удавалось распознать их сразу.

— Риб, — задумчиво произнесла Солнышко, что значило «Это верно».

— Ему как будто бы можно доверять, — сказала Вайолет. — Он с таким увлечением показывал нам полет ворон. И ему хотелось услышать про все, что с нами происходило. Все это не похоже на похитителя детей, но ведь наверняка знать невозможно.

— Вот именно, — подтвердил Клаус. — наверняка знать невозможно.

— Чай готов, — позвал Гектор из соседней комнаты. — Если пришли в себя, присоединяйтесь ко мне, посидите за столом, пока я готовлю энчиладас.

Бодлеры переглянулись и кивнули.