Читаем Фронтовое братство полностью

— Тьфу ты, черт, — проворчал Малыш. И снова надулся, как обиженный ребенок. Женщин он не тронул. Но владеть ножом стал еще лучше. Легионер гордился им.

Ни Легионер, ни Малыш не пользовались удавками из стальной проволоки. Мы все предпочитали удавки; ими действуешь бесшумно. Но Малыш ничего не имел против криков. Говорил, что жертвы кажутся более мертвыми, если сперва закричат.

Эвальд хорошо знал, как Малыш владеет боевым ножом. Но и сам неплохо обращался с ним. Однако его оружием был нож с выкидным лезвием, какими пользуются португальцы и марсельские сводники. Матросы, приходившие в Марсель из Опорто и Лиссабона, хорошо действовали ими. Свой нож Эвальд взял у совершенно пьяного матроса. Из-за этого моряка он, сводник, получил двадцать первый тюремный срок. Каким-то образом — точно установить, каким, не удалось — Эвальд спасся от лагерей смерти для рецидивистов. Когда его спрашивали об этом, он благоразумно помалкивал и небрежно пожимал плечами.

Криминаль-секретарь Науэр из управления полиции на Штадтхаусбрюке, 8[43], оторвал Эвальду ухо и раздробил пальцы на ноге. Не из-за убийства того матроса. Оно было мелочью. Тот матрос был не единственным, убитым в то время. В морге места для неопознанных трупов было достаточно, и пока их не приходилось складывать друг на друга, причин поднимать шум не было. Однако герр Науэр считал, что у Эвальда есть какие-то сведения о «Красной капелле», большой подпольной коммунистической организации. Мечтой герра Науэра было перейти в гестапо, в отдел по борьбе с коммунистами. Возглавлял этот отдел криминальрат Краус, самый большой преступник, занимавший когда-либо государственную должность. Но Краус был превосходным полицейским, во всяком случае, по меркам Третьего рейха, или даже по меркам полиции в любой стране[44].

Крауса повесили в 1946 году в одной из камер Фульсбюттеля[45]. Погода в тот день была гнетущей. Краус пищал и даже выглядел, как утопающая мышь. Его пришлось нести к веревке, приятно пахнувшей свежестью, — разумеется, если вы способны выносить запах веревки.

Когда Краус стоял на табурете под стальной трубой на потолке, с которой свисала петля, его приходилось поддерживать двум молодым людям. Он подпрыгивал, будто мячик, всхлипывая: «Нет, нет!» Однако Судьба сказала: «Да!» Табурет из-под его толстых ног выбили.

Краус забулькал. Протяжно, громко, словно простокваша, никак не выливающаяся из бутылки. Шея его вытянулась, глаза вылезли из орбит.

Один из молодых людей лишь выкрикнул на родном английском: «Черт возьми!» — и ушел. Другой остался, чтобы сделать снимок. Поскольку это запрещалось законом, ему приходилось поторапливаться, но это был «чертовски хороший сувенир», как он сказал потом своей подружке в Гамбурге. Она была славной девушкой и любила фотографии такого рода. Ее отца убили выстрелом из нагана в затылок где-то на Востоке. Не потому, что он что-то совершил, просто надо было кого-то расстреливать, поскольку война окончилась. Но тогда девушка еще этого не знала.

На фотографии был хорошо виден язык криминальрата Крауса, свисающий изо рта. Большой, невероятно распухший.

Молодой человек со смехом сказал девушке:

— Не хочет иметь с нами никаких дел. Показывает нам язык.

Молодой человек не знал, что криминальрат Краус из отдела гестапо 6К, занимавшегося борьбой с коммунистами[46], продал бы мать, жену и детей, чтобы служить в секретной службе своей страны. Он ничего не утаивал. Говорил и глупо ухмылялся изо дня в день целый год, а теперь высовывал язык, как и все змеи.

Эвальд, убийца, сводник, садист, ухитрился выйти из управления полиции, не встречаясь с Краусом. «Кряжистым Краусом». Как? По слухам, говорил много и долго — и ложь, и правду.

Дора глубоко затянулась манильской сигарой и сказала:

— Не мое дело. Но если этот поросенок начнет что-то говорить «Длинному Науэру» обо мне, то…

Она улыбнулась и моргнула одним глазом. Было моргание вызвано дымом сигары или необходимостью подать знак кому-то в полумраке за столиками, сказать определенно нельзя.

Теперь Эвальд стоял у стойки между двумя табуретами, страшась того, что может произойти.

В Эвальде все напоминало шакала. Например, он в полной мере обладал шакальей трусостью.

Малыш усмехался, поигрывая ножом. Подбрасывал его и ловил. Снова и снова. Голова Эвальда ходуном ходила вверх-вниз, потому что он не сводил глаз с ножа.

Малыш поглядел на него.

— Хочешь подраться с Малышом, ягненочек?

Эвальд потряс головой.

Малыш откинулся назад и хохотнул.

— Ты дерьмо, Эвальд. С дерьмом не дерутся. На него можно только плевать.

И плюнул на Эвальда. Тот стер плевок с лица тыльной стороной ладони и вытер ее о брюки.

Дора, ковыряя вилкой в зубах, переводила взгляд с одного на другого.

— Не надо шума, мальчики. Если хотите прикончить эту свинью, выйдите наружу. А здесь никаких фокусов.

Эвальд снова попытался улизнуть, но Малыш подставил ему ногу. Он упал и немного проскользил по полу. Когда сводник поднялся и хотел убежать, мимо его головы просвистел нож. И вонзился в дверь той комнаты, где он порол женщин.