Читаем Фронтовая юность полностью

На заседании выступили Ющенко, Каграманов и другие члены бюро. Как всегда, первое их слово — о мужестве и героизме бойцов и сержантов. Вместе с тем члены бюро самокритично говорили о собственных упущениях и о недостатках в работе Титкова.

Были случаи, когда комсорги батальонов по два-три дня не знали о наиболее ярких событиях в боевой деятельности других батальонов. В этом была прежде всего моя вина: я все еще недостаточно быстро распространял хорошие вести. Практически это получалось так. Попадешь в роту, ознакомишься с положением, найдешь что-то интересное, о чем полезно знать активу других подразделений. А тут, глядишь, начинается атака или, наоборот, гитлеровцы предпринимают контратаку, закипает горячий бой. Разве уйдешь в такой момент из подразделения? Вот и приходится руководить комсомольской работой, днями не выпуская из рук автомата.

Так случилось, в частности, с распространением опыта стрельбы фаустпатронами. Ведь видел же я, как стреляли ими комсомольцы второго батальона, сам выпустил несколько штук.

Майор Соловьев и капитан Згоржельский не раз указывали мне, что следует больше заниматься организаторской работой. Теперь, на заседании бюро, по сути дела, об этом же говорят и члены бюро. Значит, надо перестраиваться.

На заседании бюро мы договорились еще об одном, на мой взгляд, полезном деле. Решили в каждом подразделении оформить карты, показывающие боевой путь полка от Ярцева до Познани, и проводить около них беседы с воинами.

* * *

С тяжелыми боями мы шли на запад по территории Польши.

Западнее Познани батальон Кряжева вступил в сосновый лес. Продвижению мешали завалы, хитро подстроенные ловушки из мин. В зарослях разведчики обнаружили большую группу местных жителей, скрывавшихся от гитлеровцев. Здесь были старики, женщины, дети. Увидев советских воинов, они со слезами на глазах обнимали и целовали своих избавителей, спешили рассказать нам о тех лишениях, которые перенесли за годы оккупации.

В каждом освобожденном населенном пункте к командованию полка являлись делегации местного населения. Они от всей души благодарили советских воинов за мужество и отвагу, проявленные в боях с фашистами, клялись в вечной и нерушимой братской дружбе, рассказывали о зверствах гитлеровцев.

Мне на всю жизнь запомнилась встреча с польскими крестьянами одной из деревень. Едва наш штаб разместился в доме учителя, как сюда начали стекаться местные жители.

— Проходите, проходите, — приглашал их полковник Додогорский. — Усаживайтесь.

— Дзенкую, пан, — ответил за всех поляк с перевязанной платком рукой. Из-под его густых седых бровей смотрели усталые глаза; на широком лбу глубокими складками легли морщины.

— Я солтыс[11] деревни, — представился старик. — Жители поручили мне приветствовать в вашем лице всех советских братьев. Если пан полковник согласен, мы разместим все ваше войско по хатам.

За спиной старосты послышались одобрительные возгласы.

— Спасибо, — поблагодарил Петр Викторович и осведомился, почему рука уважаемого старосты перевязана.

— Сын у него в Войске Польском… Гестаповцы пытали солтыса, — ответила женщина, закутанная в шаль.

Поляки рассказали, что многие жители деревни угнаны на каторгу в Германию, десятки людей погибли в Майданеке. Указав на одну из женщин, староста сказал:

— Вот пани Кшесинская чудом уцелела.

В те дни в нашей печати уже появились первые сообщения о страшной «фабрике смерти», созданной фашистами неподалеку от города Люблин. И вот перед нами — одна из жертв этой «фабрики».

— Вы были в Майданеке? — спросил Залесский, обращаясь к женщине.

Она как-то сразу сжалась, словно боясь удара. Из-под платка серебристой полоской отсвечивали волосы. Сквозь бинт, плотно прилегающий к щекам, проступала кровь. Казалось, она вся горела. Ее худенькие плечи нервно задрожали, на глазах появились слезы.

— Простите, не могу вспомнить без страха… Натерпелась, — проговорила она и разрыдалась.

Соловьев налил в кружку воды, подал ей, но женщина отстранила его руку и, поправив платок, низко опустила голову.

— Не расстраивайтесь, пани, все, что было, теперь прошло. Русские с нами, — успокаивал ее староста и, обращаясь к присутствующим, сказал: — Пани Кшесинская была отправлена в Майданек с полгода назад, когда гестаповцам стало известно, что ее сын Стефан — командир партизанской группы. Недавно каратели схватили несколько партизан и ее сына. Ох, как пытали они Стефана! Но он ничего не сказал, никого не выдал. Тогда из Майданека привезли пани Кшесинскую. Ей сказали: «Если заставишь сына говорить, он будет жить, если будет молчать — и ему и тебе смерть». Но пани не стала принуждать Стефана к измене. Тогда они каленым железом начали жечь ее лицо. Она вынесла и это. На ее глазах фашисты повесили Стефана, а ее бросили в ров вместе с расстрелянными партизанами, думая, что она умерла…

Когда староста закончил свой взволнованный рассказ, полковник Додогорский подошел к женщине, нагнулся и крепко поцеловал ее в лоб. Она пыталась стать перед ним на колени, но Петр Викторович удержал ее и усадил на место.