Читаем Фронт без флангов полностью

Руднев пришел в роту Мурзина. Бойцы сидели на поваленной бурей сосне. Завидев комиссара, они поднялись. Мурзин сидел.

— Встать! — закричал комиссар.

Мурзин встал.

— Предателей и изменников, — сказал Руднев, — мы караем смертью. Командование вынесло тебе приговор.

Руднев повернулся к ординарцам и, указав на Мурзина, сказал: — Расстрелять!

Те подошли к приговоренному, расстегнули на нем шинель, потом повернулись к Рудневу.

— Не можем, товарищ комиссар. У него орден и медаль.

Руднев подошел к Мурзину, заставил его снять орден и медаль и, вынув пистолет, выстрелил в Мурзина. Тот, как глядел в землю, так и упал в снег лицом.

— Закопать, как собаку! — сказал Руднев.

Стоявшие кругом бойцы роты Мурзина задвигались. Откуда-то появились лопаты.

Вскоре вся колонна была на том берегу.

Разыскивая Базиму, я нагнал тачанку Ковпака.

Дед сидел, уставив взгляд на широкую спину своего ездового. Плеть, как всегда, спускалась из откинутого рукава его шубы. Рысаки прядали ушами, и Политуха, сидя на передке тачанки, изредка посматривал по сторонам.

— Сидор Артемьевич! — обратился я к Ковпаку.

Ковпак поднял голову, и я увидел грустные его глаза. Он опустил голову. Я шел рядом с тачанкой, не зная, то ли идти вперед, то ли оставаться с ним. Дед снова поднял голову, вытер слезы рукавом шубы и, посмотрев так, словно просил извинения, сказал:

— Мурзин испортился, подлец, успех голову вскружил. Ты что же пешком? Садись ко мне.

Я сел в тачанку. Ковпак молчал часа два.

— Орден-то сняли перед расстрелом? — спросил он вдруг и, услышав мой ответ, опять замолчал.

Колонна двигалась медленно. Черная извилистая лента повозок, пушек, людей растянулась по степи, насколько видел глаз. Рысаки Деда, опустив головы, мерно шли в колонне.

— Да, — сказал Дед, как бы очнувшись от полу-дремотного состояния, и с беспокойством взглянул на восток, — придется многое теперь изменить.

— Что? — спросил я.

— Выбор объекта для диверсии, — ответил он и крикнул, обернувшись: — Позовите Семена Васильевича и Петра Петровича!

Ординарцы бросились выполнять приказание.

Вскоре Руднев и Вершигора подошли к тачанке.

— Садитесь, — пригласил Дед.

Комиссар и заместитель по разведке подсели на тачанку Деда. Ковпак облизнул пересохшие губы, пепельно-синие — может быть, от волнения, а может, от солнца, бившего ему прямо в лицо.

— Видно, мы плохо знаем свой народ, — сказал Дед. — Вот не тому доверили и просчитались.

— Война слагается из удач и неудач, — заметил Руднев.

— Мне думается, что сейчас же, — продолжал Дед, — надо вести подготовку к диверсиям на Днепре или Припяти.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Руднев.

— А то, — ответил Ковпак, — что именно с марша сейчас надо посылать разведку на северо-восток, на Припять. Разведчики проскочат железку Коростень — Киев, а там леса есть, обживутся и нехай стучат нам о пароходах.

Комиссар молчал. Он не спал ночь, долго и напряженно глядел на желто-зеленый квадрат карты. Потом произнес, подняв глаза:

— На войне не быть романтиком — предприятие безопасное, но чертовски скучное. Вы правы, Сидор Артемьевич: надо посылать разведку на Припять. У нас мало толу, но зато много снарядов, пушкам тоже надо поработать. Пароходы — вещь завидная.

— Разгром четвертой хотя бы или восьмой части флота на Припяти или Днепре прекратит вражеское судоходство, — сказал Ковпак и показал на карту. — Вот посмотрите, мы идем в очень удобной обстановке. Враг, потрясенный поражением на фронте, стал еще более бояться партизан. Он ушел из сел и деревень Правобережья и засел в райцентры. Сейчас внезапное появление партизан создает больше паники в рядах врага, чем те длительные бои, которые мы вели, когда гитлеровцы шли в наступление на фронтах и были морально устойчивы.

— Кого посылать будем? — спросил Вершигора. — Надо опытных бойцов, — сказал он в раздумье. — Флот флотом, но наши подразделения где-то после этого рейда будут отдыхать, принимать самолеты с Большой земли, отправлять в Москву раненых. Разведке придется и это все подготовить.

— Согласен, — сказал Ковпак. — Кого думаешь послать?

— По-моему, старшим надо послать Ласточкина, — посоветовал Вершигора, — радисткой Надю Гайду, а четырех партизан подберу в «чертовой дюжине».

— Пришли их ко мне, и быстро, — приказал Дед. — А то им от колонны отрываться пора.

Через четверть часа около тачанки Ковпака шла маленькая девушка с чемоданчиком, а рядом с ней шагали пять рослых парней. У них за плечами были автоматы и два ручных пулемета, у каждого запасные диски. Возле самой тачанки шел Ласточкин-Орляткин.

В ковпаковском соединении каждый молодой человек считал за честь получить задание от самого Деда. И Ласточкин, идя рядом с колесом тачанки и слушая Деда, был горд и счастлив.

Ласточкин был известен как храбрый и опытный разведчик. Он умел с юмором рассказывать о пережитых боях, и одно это уже несомненно говорило о мужественном его характере.

Левая лошадь споткнулась, и Политуха выругался. Ласточкин покраснел. Видно, грубые слова ездового омрачили его радостное настроение. Он не выносил непристойностей.

— Понял, что Борода тебе сказал? — спросил его Ковпак.