Читаем Фридрих Барбаросса полностью

1. Многократное нарушение земского мира.

2. Нарушение императорских приказов.

3. Подстрекание славянских племен напасть на Магдебургское архиепископство.

Окажись в зале сам Генрих или его человек, мы бы еще попытались уладить дело полюбовно, предварительно выслушав контрдоводы. Но он сам не озаботился защитой. Желая дать шанс оправдаться, я отказался выносить приговор немедленно, назначив дату нового слушания на 24 июня 1179 года в Магдебурге, обязав судейских оповестить герцога об обстоятельствах разбирательства и убедить его явиться на суд.

В результате, когда через полгода я открыл заседание, Генриха на нем не оказалось! И если на первом суде я еще мог слукавить, заявив, что, возможно, обвиняемый не получил приглашения, теперь он, точно в насмешку над собравшимися, прибыл в крепость Хальдеслебен, недалеко от Магдебурга, так что судьи выдвинули четвертое обвинение: неявка в суд как отказ повиновения прямому императорскому приказу. Это могло повлечь за собой потерю лена и как следствие — имперскую опалу.

Все, что я мог сделать, дабы в последний момент спасти кузена, это дать ему еще одну отсрочку. Поэтому я добавил от себя, что приговор вступит в силу не ранее чем через год и один день. Кроме того, в течение объявленного срока Генрих имел право добиться смягчения или даже полной отмены приговора. Что для этого следовало сделать? Для начала явиться и хотя бы объяснить свои действия.

Через неделю после суда Генрих действительно попросил аудиенции, и я тут же отложил все свои дела. Мы встретились между Магдебургом и Хальдеслебеном. Один нормальный разговор, просьба помочь разобраться с жалобщиками — и я бы нашел способ обелить его перед князьями. Вместо этого Генрих сухо доложил, что не собирается подчиняться суду каких-то там князей, и без обиняков, если я собираюсь и дальше дружить с ним, теперь нам остается только объединить свои силы, дабы сокрушить недовольных и впредь говорить со всем миром с позиции силы.

Мне не понравился тон, с которым он со мной разговаривал, и то, как неуважительно он отзывался о князьях и об имперском суде. Поэтому я напомнил ему о сроке, в течение которого он имел возможность уладить свои дела. Впрочем, если бы Генрих согласился заплатить в казну штраф в размере 5 тысяч марок серебром, я был готов приостановить судебный процесс и даже взял бы на себя роль посредника между ним и обиженными им князьями, добившись в конечном варианте того, что они забрали бы свои жалобы. Недослушав меня, Генрих раздраженно махнул рукой и вернулся в свою крепость.

Я ждал год и немного больше, но кузен так и не счел нужным одуматься. Новое судебное разбирательство состоялось в середине августа в Саксонии. Суд требовал лишить подсудимого обоих ленов и герцогского достоинства. Все правильно, именно так было прописано в законе, но я не мог решиться, дав Генриху последний шанс. Теперь я не требовал, чтобы он сам улаживал свои дела, и даже не просил вносить в казну штраф, пусть только явится 13 января 1180 года в Вюрцбург на рейхстаг. В случае, если он в третий раз проигнорирует прямой императорский приказ… что же, приговор приведут в исполнение.

В ответ Генрих Лев напал на город Хальберштадт, ограбил его жителей, после чего город был сожжен. При этом он не пощадил церкви и монастыри. Мало того, оказавшего ему сопротивление хальберштадского епископа Удальриха он забрал в плен, сообщив, что отпустит последнего в обмен на снятие с него всех обвинений. После чего принялся опустошать архиепископства Кёльнское и Магдебургское и даже рукоположил нового архиепископа Бремена. Не сам, понятное дело, связи в Риме использовал, но от этого ведь не легче. В общем, вел себя как разбойник с большой дороги, что же до меня… дружба дружбой, а если бы я и дальше откладывал вынесение приговора, боюсь, мои князья сместили бы такого нерешительного императора, и правильно бы сделали. Империей не может править мямля и тряпка. Эх, Генрих Лев, Генрих Лев…

— Приговор: лишить герцогского достоинства и всех имперских ленов, личное имущество подлежит конфискации.

Впрочем, я был бы не я, если бы не сделал попытки снова вытащить его из этой ямы.

— Шесть недель отсрочки. За это время Генрих Лев должен покаяться в своих преступлениях. После чего приговор будет смягчен или даже отменен.

Я всегда обожал свою семью и своих друзей, которых у меня во все времена было по пальцам сосчитать. За столько лет Генрих сделался частью меня и это не просто красивости, а реальное ощущение. Отторгнуть его для меня было не легче, чем позволить отрезать себе часть руки или ноги. Я видел, как на войне лекарь уговаривал солдата отрубить почерневшую, превратившуюся в сплошной зловонный гнойник ногу, и как тот умолял не делать этого, уверяя, что ему уже лучше.