Читаем Фридрих Барбаросса полностью

Обратно они ехали уже в компании недавно выкупленного и уже снова готового броситься за меня хоть в ад Филиппа Кёльнского, Вихмана Магдебургского, Кристиана Майнцского, Конрада Вормсского, а также протонотариуса Ардуина. 21 октября 1176 года делегация вошла в кафедральный собор Ананьи, где послы пали перед Александром и облобызали его туфли. На первой встрече присутствовали только папа в окружение своих кардиналов и мои люди. Ни одного ломбардца, сицилийца или византийца. Словом, никого, кто был бы заинтересован в срыве переговоров.

После первого официального приветствия послы и Александр с ближниками уединились для проведения секретных переговоров.

Таким образом, за две недели кропотливой работы был составлен договор о тридцати пунктах, содержание которых знали только участники совещания.

Как никогда прежде, тайна была на руку нам обоим. Еще бы, мы шли на такие уступки, о которых год назад не позволили бы даже заикаться в нашем присутствии. Совсем недавно я называл папу архиеретиком, а он меня — антихристом, мой брак с Беатрикс — незаконным сожительством, а рожденных в нем детей — ублюдками. Теперь он признавал сей союз священным, а я обещался защищать церковь и папу лично. Но это еще цветочки, а вот что сказали бы мои люди, узнав, что я добровольно отказывался от господства в Италии в пользу Святого престола и передавал Александру «наследство Матильды» и город Рим? А также позволял смещать епископов и архиепископов?

Впрочем, пока сие остается в тайне, никто не смеет сказать, будто бы я уже не хозяин в Италии. Сразу после снятия с меня и моих людей церковного проклятия я становился «всехристианнейшим сыном церкви», так что папа должен был покарать анафемой любого, кто сунулся бы ко мне с войной. Втайне я молился, чтобы первым делом под церковный молот попала лига.

Особенно в этом плане меня радовал пункт номер девять соглашения: «Поскольку достигнуто соглашение о мире между папой и императором, в случае возникновения в ходе переговоров о мире между императором и ломбардцами осложнений, не могущих быть устраненными самими участниками переговоров, уполномоченные, назначенные равным числом от папы и императора, большинством голосов принимают решение…», то есть в споре вообще не участвовали бы крикливые представители лиги. Вот!

О том, что папа лучше язык проглотит, чем выдаст, что он подписал, я был настолько же уверен, насколько мог сказать то же самое о себе. Зато о том, что примирение произошло, тут же стало известно всем. Так что не успели еще мои послы вернуться в Павию, как Кремона с Тортоной перешли под мою руку. Что же до лиги, в ней начались разброд и шатания. Сам факт, что соглашение заключено, никто не оспаривал, и при этом не было ни малейшей возможности выяснить, на каких условиях многолетние противники согласились помириться. Результат оказался очевидным, одни города лиги выказывали явное недовольство Александром, другие подумывали о выходе из сообщества и заключения мира с Империей. Таким образом, позиции Александра ослабевали, а мои укреплялись, что и требовалось, так как при сильном папе, впоследствии, я бы не имел шанса отказаться от тех уступок, которые переговорщики обещали за меня. К слову, на самом деле я не отказывался целовать его туфли и выполнять шталмейстерскую услугу, но уж отдавать Италию или «наследство Матильды»?! О чем я и сообщил прибывшим от его святейшества кардиналам.

Когда же те начали разводить руками, мол, папа уже в Венеции и нет никакой возможности быстро получить ответ, я изобразил радость и тут же выехал в том же направлении, с целью устроиться в Равенне в ожидании, когда его святейшество соблаговолит приказать снять с меня проклятие. Разумеется, ехал со всем блеском, в компании супруги, детей, приближенных и папских кардиналов, наличие которых в моей свите свидетельствовало о моих хороших отношениях с Александром. Каждый день мы устраивали пиры и турниры, игры и танцы, пели певцы и соревновались между собой музыканты, поэты писали чудесные стихи во славу прекрасной императрицы, церкви и Империи.

На одном из таких праздников передо мной предстала делегация ломбардской лиги, которую я принял с радостью. Изложив почтительную просьбу провести собор, на котором папа очистит меня от грехов не во враждебной лиги Равенне, а в Болонье и получив на него полное мое согласие, они пообещали прислать туда своих представителей.

Папа тоже готовился к долгожданному примирению, и даже привез из Сицилии дивной красоты белого жеребца, на котором ему следовало восседать во время исполнения мной шталмейстерской услуги. Предполагалось, что из Венеции он, не отдыхая, отбудет в Болонью, о которой вели переговоры ломбардцы.