Читаем Фрейд полностью

Подобные мнения делают очевидным тот факт, что мэтр и его сторонники копировали, зачастую дословно, снисходительные слова, которые утонченные европейцы произносили уже много лет. А те, в свою очередь, выражали взгляды своих отцов и дедов, которые на протяжении столетия приписывали американцам какие-либо пороки, подчас реальные, но в большинстве своем воображаемые. В обществе было принято осуждать стремление американцев к равенству, не менее выраженное стремление к новизне, а также их материализм. Еще в 1822 году Стендаль в своей остроумной книге «О любви» необоснованно назвал их олицетворением существ без воображения. По его мнению, они были не способны любить: «В Бостоне вы можете оставить молодую девушку наедине с красивым незнакомцем, будучи уверенным, что она будет думать только о состоянии будущего мужа». Американцы, повторял Стендаль в незаконченном романе «Люсьен Левен», несмотря на все свое благоразумие, думают только о деньгах и о том, как их скопить. Несколькими годами позже Чарльз Диккенс во время визита в Соединенные Штаты был до крайности возмущен контрафактными изданиями своих книг. Его едкая сатира в «Жизни и приключениях Мартина Чезлвита» – это победа негодования над сочувствием. Американцы, узнаем мы из романа, проповедуют свободу, но боятся общественного мнения, разглагольствуют о равенстве и держат рабов, они снобы и стяжатели. Все разговоры американцев «можно было свести к одному слову – доллары! Все их заботы, надежды, радости, привязанности, добродетели и дружеские связи, казалось, были переплавлены в доллары». Это обвинение, превратившееся к тому времени, когда основатель психоанализа начал писать свои работы, в клише, не потеряло ценности в глазах европейских наблюдателей. В 1904 году сэр Филип Берн-Джонс сжал старое обвинение в заголовок своей книги о Соединенных Штатах – «Доллары и демократия». «А как они говорят о деньгах! – восклицал автор. – Из обрывков разговоров на улицах, в ресторанах и автомобилях можно разобрать только «доллары-доллары-доллары». У Фрейда было преимущество перед Стендалем. Он, по крайней мере, как Диккенс и Берн-Джонс, видел Америку. Но его взгляды в отношении американцев оставались столь же дремучими.

Остается вопрос, почему основатель психоанализа так некритично воспринял эту сильнодействующую, но к тому времени уже дурнопахнущую смесь из тенденциозных наблюдений и нескрываемого культурологического высокомерия. Дело в том, что конформизм Фрейда и его радикализм странным образом объединились в поддержке антиамериканизма. Будучи обыкновенным, консервативным европейским буржуа, он думал об американцах так же, как остальные. По сравнению с этим бездумным согласием с общепринятыми клише реальные основания для недовольства американцами – мессианская политика, сопротивление дилетантскому анализу, не говоря уж об американской кухне, – выглядят несущественными. Но в то же время, оставаясь радикально антибуржуазным в своей идее свободных сексуальных связей, мэтр считал американцев образцом ханжества в сексуальных вопросах. По всей видимости, сексуальный реформатор Фрейд представлял Соединенные Штаты воплощением лицемерия, с которым он был обязан бороться.

И совсем не случайно, что самые первые комментарии основателя психоанализа об американцах были сосредоточены именно на их неспособности – как он сие понимал – чувствовать или выражать любовь. За несколько месяцев до посещения Университета Кларка Фрейд писал Ференци, что боится ханжества нового континента. Сразу после возвращения из Соединенных Штатов он сообщил Юнгу, что у американцев нет времени на либидо. От этого обвинения Фрейд никогда не отступал. Он жаловался на строгость американского целомудрия, презрительно говорил о ханжеской и добродетельной Америке. Когда в 1915 году в своем знаменитом письме Джеймсу Джексону Патнему мэтр объявил достойными презрения современные нормы приличия в области секса, он не преминул заметить, что в своем худшем виде эти нормы существуют в Соединенных Штатах. Такая страна обязана либо отвергнуть неудобные и непривычные истины психоанализа, либо принять их в свои объятия. В «Толковании сновидений» Фрейд достаточно откровенно признался, что в жизни ему был необходим не только друг, но и враг. Возможно, в такой регрессивной потребности присутствует след чрезмерного упрощения и откровенной грубости: воин, подобно ребенку, четко делит мир на героев и злодеев, чтобы поддержать боевой дух и оправдать собственную жестокость. Америка, придуманная Зигмундом Фрейдом, служила гигантским коллективным олицетворением врага, который, как он сам сказал, был ему необходим.