Книгу, в которой впервые был опубликован этот доклад, Джонс посвятил профессору Фрейду – в знак благодарности автора. Но ни аргументы Джонса и Хорни, ни три длинные, тщательно аргументированные и подтвержденные многочисленными фактами работы блестящего молодого психоаналитика Отто Фенихеля не произвели на мэтра впечатления. Фенихель стремился не столько опровергнуть тезис основателя психоанализа, сколько усложнить его: он соглашался с основными допущениями Фрейда, особенно о разочаровании девочки в матери и необходимости направить либидо на отца. При этом Фенихель считал открытие девочкой своей «увечности», а также эдипову фазу важными, но далеко не решающими психологическими событиями. «Эдипов комплекс и страх кастрации, – писал он, – это просто термины: психические реальности, которые за ними стоят, бесконечно разнообразны». Но Фрейд был убежден, что его критики не проводят четкую границу между врожденным и культурологическим аспектом женской сексуальности. В 1935 году, когда Джонс сформулировал главный вопрос о женщине, мэтр еще раз подтвердил свою позицию. Детскую сексуальность первоначально изучали у мужчин, но идея полного параллелизма развития мальчиков и девочек оказалась несостоятельной. Девочка должна сменить не только сексуальный объект, но и ведущую генитальную зону. «Отсюда возникают трудности и возможные торможения, которые у мужчины отсутствуют». Таково было последнее слово Зигмунда Фрейда в дискуссии о женщинах.

Он мог бы сказать больше. Назвав женщину «черным континентом», основатель психоанализа повторил старую банальность. Фольклор всех времен и народов о загадочности дочерей Евы намекает на фундаментальный, успешно подавленный страх перед женщиной, который с незапамятных времен ощущали мужчины. Фрейд подозревал об этом страхе. Когда Мари Бонапарт однажды заметила, что мужчина боится женщины, мэтр ответил: «Правильно делает!» В студенческие годы он восклицал, обращаясь к своему другу Эмилю Флюсу: «Как мудро поступают наши воспитатели, что так мало докучают прекрасному полу научными знаниями!» Женщины, убеждал он Флюса, «пришли в этот мир для чего-то лучшего, чем мудрость». Но Фрейд не удовлетворился просто признанием «черноты» континента под названием «женщина» – он стремился исследовать этот континент и составить его карту. Карта, которая получилась у мэтра, изобилует белыми, ничем не заполненными пятнами и во многом неверна, что доказали исследователи после его смерти. Но Фрейд пытался! Его твердый тон, возмущавший многих, его решительное заявление, что он лишен даже намека на тенденциозность, и его грубые нападки на феминистов – все это не пошло основателю психоанализа на пользу. Такое поведение отвлекало внимание от свежести его идей и предварительного характера его выводов. Фрейд полагал, что психоаналитики, склонные к феминизму, будут обвинять его в тенденциозности в пользу мужчин, тогда как сторонники могут обратить этот редукционизм против оппонентов. Такого рода агрессивное использование анализа, мудро заметил он, не приводит к решению. Зигмунд Фрейд отказывался признавать, что сам был достаточно агрессивен. Однако он не хотел тратить все свои силы на эту ограниченную, хотя и важную проблему. В конце 20-х годов ХХ столетия ему уже не терпелось двигаться дальше, позволить себе мучиться другими, еще более грандиозными загадками – загадками религии и культуры, которые заворожили его еще в детстве.

Глава одиннадцатая

Природа человека в действии

Против иллюзий

Для Фрейда значимость психоанализа – как при нахождении рядом с кушеткой, на которой лежал пациент, так и за письменным столом – была универсальной. Конечно, проведение анализа давало уникальную возможность вырабатывать и проверять свои гипотезы. Герметичная, высокопрофессиональная и практически невоспроизводимая, эта процедура всегда оставалась для основателя движения неиссякаемым источником информации, исходным пунктом многочисленных начинаний[258]. В отличие от психоаналитиков, которые пришли после него, он считал каждое из своих аналитических исследований таким же поучительным и таким же важным, как и все остальные. Однако искать корни цивилизации в скудном и носящем гипотетический характер материале – это совсем не то, что анализировать клинические данные. Но Фрейд не смущался и не чувствовал себя виноватым, когда с инструментами психоанализа вторгался в такие области, как искусство, политика или история древнейших времен. «Труд всей моей жизни, – подвел он итог в 1930 году, – был подчинен одной-единственной цели».