Читаем Фрейд полностью

Подобные инциденты убедительно свидетельствуют о том, что в середине 20-х годов прошлого столетия имя Зигмунда Фрейда стало известно широкой публике, хотя тех, кто прочитал, не говоря уж о том, чтобы полностью понять, такие необычные тексты, как «По ту сторону принципа удовольствия» или «Я» и «Оно», все равно оставалось немного. Только избранное меньшинство могло по достоинству оценить теории основателя психоанализа. К сожалению, почти все заявлявшие о своей приверженности к этому движению, не принадлежали к данному меньшинству, но имя и фотография, на которой был изображен строгий, аккуратно одетый пожилой господин с пронизывающим взглядом и неизменной сигарой, стали известны миллионам. Однако инциденты с Маккормиком и Голдвином также показывают, почему мэтра это скорее раздражало, чем радовало. «Сама по себе популярность мне абсолютно безразлична! – восклицал он в письме к племяннику в конце 1920-го. – Ее следует считать опасностью для более серьезных достижений». Его «фактическая популярность», повторил Фрейд год спустя, была для него бременем. Эта тема превратилась в постоянный рефрен в его письмах. В начале 1922-го он повторяет, на этот раз Эйтингону, что находит свою популярность отвратительной. В лучшем случае она вызывала у него ироническую улыбку. «В Англии и Америке, – писал мэтр Эйтингону годом раньше, – теперь большой бум психоанализа, который мне тем не менее не нравится и который не приносит мне ничего, кроме газетных вырезок и визитов желающих взять интервью. И все же это занятно». Это была слава, но не та, к которой стремился основатель психоанализа.

Известно, что Зигмунд Фрейд не был равнодушен к публичному признанию. Как бы то ни было, он настаивал на оригинальности своего вклада в науку о душе и ждал признания за этот вклад. Но надоедливые репортеры и невежественные журналисты, распространявшиеся слухи о его здоровье, изобилующие ошибками пересказы его идей, а также обрушившийся на него поток писем – почти на все мэтр считал своим долгом ответить – не давали ему заниматься наукой и делали самого Фрейда и его дело уязвимым для вульгаризации, которой он страшился и к которой питал отвращение. Впрочем, иногда ему приходилось признавать, что подобная известность имеет и положительные стороны. «Меня считают знаменитостью, – писал мэтр племяннику в конце 1925 года. – Евреи всего мира хвастаются моим именем, сравнивая меня с Эйнштейном». Эта похвальба не была его выдумкой, а подобное сравнение делали не только евреи. В 1925 году в речи на открытии Еврейского университета в Иерусалиме престарелый английский политик лорд Бальфур назвал Фрейда, наряду с Бергсоном и Эйнштейном, в числе трех евреев, которые оказали наибольшее влияние на современное мышление. Похвала прозвучала от человека, которым Фрейд неизменно восхищался: в конце 1917-го, будучи британским министром иностранных дел, Бальфур объявил о том, что его страна поддерживает создание еврейского государства в Палестине, и основатель психоанализа приветствовал «эксперимент англичан с избранным народом». Его восхищение не ослабло с годами. Получив от Эрнеста Джонса сообщение о речи лорда Бальфура, Фрейд попросил отправить политику экземпляр своей только что вышедшей книги «Жизнеописание» в благодарность за «лестное упоминание».

В таком настроении мэтр мог философствовать по поводу своей известности. «В конце концов, – писал он племяннику Сэмюелю, – у меня нет причины жаловаться и со страхом смотреть на приближающийся конец жизни. После долгого периода бедности я зарабатываю деньги без особых усилий и осмелюсь утверждать, что обеспечил жену». В одном или двух случаях Фрейд с уважением отнесся к оказанным ему почестям: в ноябре 1921 года, например, Нидерландское общество психиатрии и неврологии избрало его почетным членом, что доставило мэтру огромное удовольствие. И неудивительно – это было первое официальное признание с 1909-го, когда Университет Кларка присвоил ему почетный титул доктора права. По-прежнему звучали голоса, что Фрейд – обыкновенный шарлатан, однако его репутация быстро укреплялась и за пределами узкого круга верных психоаналитиков-фрейдистов. Он вступил в переписку со знаменитостями, в основном прославленными писателями, – Роменом Ролланом, Стефаном Цвейгом, Томасом Манном, Синклером Льюисом, а с 1929-го и с Арнольдом Цвейгом, который прославился антивоенным романом «Спор об унтере Грише», вышедшим двумя годами раньше. «Писатели и философы, проезжающие через Вену, – писал Фрейд племяннику в Манчестер, – заглядывают ко мне поговорить». Времена изоляции стали для мэтра всего лишь туманным воспоминанием.