Несмотря на то что дочь стала для Фрейда важным и даже необходимым партнером, его по понятным причинам продолжали мучить сомнения. В письме Отто Ранку в апреле 1924 года мэтр немного раздраженно жаловался, что Абрахам совсем не понимает его состояние: «Он надеется, что мое «недомогание» скоро будет преодолено», и просто «не поверит, что у меня это новая, сокращенная программа жизни и работы». В сентябре Фрейд признавался Эрнесту Джонсу, что занят работой, но «вторичного порядка» – автобиографическим очерком. «Никаких новых научных интересов на горизонте не видно». И действительно, в мае 1925-го он говорил Лу Андреас-Саломе, что постепенно покрывается коркой бесчувственности. Такова природа вещей, «нечто вроде начала перехода в неорганическое состояние». Баланс между влечениями к жизни и смерти, которым мэтр теперь был теперь занят, постепенно смещался в сторону смерти. Фрейд только что отметил 69-й день рождения. Тем не менее восемь лет спустя, когда ему было 77 лет, он все еще смог произвести впечатление на пациентку – Хильду Дулитл – своей живостью и энергичностью. «Несколько дней назад профессор сказал мне, – отмечала в дневнике Х.Д. – что, проживи он еще пятьдесят лет, его все так же удивляли бы и восхищали разнообразие и причуды человеческого разума и души». Конечно, именно любопытство заставляло его работать даже после хирургических вмешательств по удалению опухоли. Работать, и значит – жить. Сразу после операций, в середине октября 1923 года, основатель психоанализа надеялся вернуться к практике уже в ноябре, но повторные манипуляции Пихлера сделали этот срок нереалистичным. Фрейд начал принимать пациентов 2 января 1924 года – «всего» по шесть человек в день. Вскоре прибавилась и седьмая пациентка, Анна.

Цена популярности

В начале 1925 года в постскриптуме к письму Абрахаму Анна Фрейд в выразительной метафоре связала здоровье отца и здоровье страны. «Пихлер хочет, как он выразился, sanieren – реконструировать – протез самым решительным образом», а пока ее отец страдает из-за него, «как Австрия в процессе своей реконструкции». Анна имела в виду недавнюю Sanierung австрийской валюты – рациональный и важный шаг на пути восстановления экономики, который тем не менее сопровождался высокой, а в некоторых регионах просто катастрофической безработицей.

20-е годы прошлого столетия были неспокойными, и не только в Австрии, хотя это десятилетие знало и безоблачные периоды. Страны Центральной Европы силились восстановить свою разрушенную экономику с довольно скромным и переменным успехом. Они учились как-то жить с усеченными территориями и новыми политическими институтами, а их старые враги осторожно и зачастую с неохотой учились жить рядом с ними. В 1920 году маленькую Австрийскую республику приняли в Лигу Наций, на шесть лет раньше, чем Германию. Для Австрии это был дипломатический триумф, первый у побежденной страны – и один из последних.

Все это время австрийцы переживали бурный период социальных экспериментов, который усугублялся политической напряженностью: противоречия между «красной Веной» и католическими провинциями, между социал-демократами и Христианско-социальной партией так до конца и не разрешились. Влиятельные политические группы агитировали в парламенте и на улицах. Пангерманская Народная партия, в частности, многословно выражала свое горе по поводу недопустимого разделения Австрии и Германии. Мелкие партии – монархисты, национал-социалисты и прочие – отравляли политическую атмосферу подстрекательской риторикой, провокационными маршами и кровавыми стычками. В то время как социалистическое руководство Вены приняло амбициозную программу муниципального жилья, контроля за арендной платой, строительства школ и помощи бедным, Христианско-социальная партия, контролировавшая остальную страну, выделялась не позитивной программой, а ненавистью. Она стремилась отстранить социал-демократов от власти, при необходимости силой, а ее члены отличались антисемитизмом, который был направлен в основном, хотя и не только, на несчастных еврейских иммигрантов, бежавших от погромов в Польше, Румынии и на Украине.