Читаем Фрейд полностью

Однако в тот момент надежды Фрейда на то, что его более молодые сторонники прислушаются к его примирительному настроению, были лишены оснований. 26 августа в подробном письме к жене Джонс описывал атмосферу в Сан-Кристофоро, раздраженную и одновременно тревожную. «Главная новость состоит в том, что у Фрейда действительно рак; опухоль растет медленно, и это может растянуться на годы. Он ничего не знает, и это самая страшная тайна». Что касается ссоры с Ранком, «комитет» «…потратил целый день на обсуждение дела Ранка – Джонса. Очень болезненно, но я надеюсь, что теперь наши отношения улучшатся». Однако он понимал, что никакого улучшения не предвидится – напряженность усилил один неприятный эпизод. «Думаю, Ференци не будет со мной разговаривать, поскольку здесь был Брилл и в разговоре с ним я назвал Ранка жуликоватым евреем». Он частично отрицал подобную нетерпимость, утверждая, что это сильное преувеличение – stark übertrieben.

Что бы там ни говорил Джонс, это было достаточно оскорбительно[210]. Два дня спустя он снова сообщал жене, что члены «комитета» «…несколько часов возбужденно говорили и кричали, и мне стало казаться, что я в Бедламе». «Комитет» решил, что «в деле Ранка – Джонса я был не прав – фактически, что я невротик». Он был единственным христианином и остро чувствовал это. «Еврейский семейный совет, обсуждающий одного грешника, – это, должно быть, впечатляет, но представь, когда все пятеро настаивают на том, чтобы провести его психоанализ, немедленно и все вместе!» Несмотря на свое заявление, что он в достаточной степени англичанин, чтобы воспринимать все это добродушно и не раздражаться, Джонс признался, что тот день был для него настоящим Erlebnis[211].

В разгар этих распрей членов «комитета» потрясло известие о том, что у Фрейда рак. Перед ними остро встала следующая дилемма: было очевидно, что мэтру требуется радикальная операция, однако никто не знал, как сказать ему правду – и какую ее часть. Основатель психоанализа собирался показать Рим своей дочери Анне, и друзья не хотели портить эту давно планировавшуюся поездку или вообще отменять ее. В конечном счете врачи из числа членов «комитета» – Абрахам, Эйтингон, Джонс, Ференци – настояли на своем, руководствуясь здравым смыслом. Они рекомендовали Фрейду после поездки в Италию вернуться в Вену и сделать еще одну операцию. Тем не менее точный диагноз они от мэтра скрыли. Даже Феликс Дойч не смог заставить себя открыть пациенту суровую правду. Такая неуместная деликатность стоила ему доверия Фрейда и места личного врача. Дойч оказался не в состоянии оценить способность основателя психоанализа воспринимать плохие новости, а также его решительное неприятие какой-либо опеки[212]. Члены «комитета» также вызвали неудовольствие мэтра. Когда несколько лет спустя он узнал об этом продиктованном благими намерениями обмане, то пришел в ярость. «Mit welchem Recht?» – гневно спросил мэтр Джонса. Действительно, по какому праву? По мнению Фрейда, никто не имел права ему лгать, даже из самых добрых побуждений. Наивысшая доброта – сказать правду, какой бы страшной она ни была.

После заседания «комитета», на котором Дойч доложил о состоянии основателя движения, за ужином к его членам присоединилась Анна Фрейд. Вечером при свете луны она стала подниматься на холм, где находился Лавароне, вместе с Дойчем и вытянула из него правду. Предположим, полушутя сказала она, им с отцом так понравится в Риме, что они там задержатся, не вернутся домой в планируемый срок. Что тогда? Дойч испугался и стал умолять Анну даже не думать об этом. «Вы не должны так поступать! – с жаром воскликнул он. – Ни в коем случае! Обещайте мне этого не делать». «Все было совершенно ясно», – много лет спустя сказала Анна[213]. Тем не менее давно задуманное путешествие Фрейда в Рим с младшей дочерью состоялось. Как мэтр и ожидал, Анна оказалась наблюдательной и с таким же восторгом воспринимала город, как и он. 11 сентября он писал Эйтингону из Вечного города: «Анна получает огромное удовольствие, прекрасно ориентируется и в равной степени восприимчива ко всем сторонам многогранного Рима». После возвращения он признался Джонсу, что во время их «чудесного времени в Риме» младшая дочь «предстала перед ним в самом выгодном свете».