В 1920 году Фрейд, по всей видимости, немного сомневался, действительно ли он верит в сию величественную картину битвы, которую сам нарисовал, но постепенно утвердился в этом дуализме, призвав на помощь всю свою энергию. И красноречиво защищал его, столкнувшись с сопротивлением коллег-психоаналитиков. «Вначале, – вспоминал мэтр впоследствии, – я отстаивал развиваемые здесь идеи только для опыта, но с течением времени они обрели надо мною такую власть, что я уже не мог думать иначе». В 1924-м в статье «Экономическая проблема мазохизма» Фрейд говорил об этой модели довольно небрежно, как будто в ней не было ничего противоречивого, и оставил ее неизменной до конца жизни. Она присутствует в посмертном «Очерке о психоанализе» 1940 года, в «Недовольстве культурой» 1930-го и в «Новом цикле лекций по введению в психоанализ», написанных три года спустя. Речь не шла о «противопоставлении оптимистической теории жизни пессимистической; только взаимодействие и противодействие обоих первичных влечений – эроса и влечения к смерти – объясняют разнообразие жизненных явлений, но ни одно из них по отдельности». При этом, несмотря на убежденность в своей правоте, Фрейд совсем не был догматиком. «Естественно, – писал он Джонсу в 1935 году, снова вспоминая противостояние жизни и смерти, – все это туманное предположение, пока кто-то не предложит что-нибудь лучшее». Неудивительно, что, даже с учетом авторитета Фрейда, с ним согласилось не все психоаналитическое движение.

Обсуждая новую теорию инстинктивного дуализма мэтра, психоаналитики опирались на разграничение, которое основатель движения проводил между безмолвным влечением к смерти, стремящимся низвести живое существо до состояния неорганической материи, и показной агрессивностью, с какой они встречались и какую ежедневно выявляли в своей клинической практике. Практически без исключений они могли принять гипотезу, что агрессивность является неотъемлемой чертой человека: не только войны и грабежи, но и злые шутки, завистливая клевета, семейные ссоры, спортивные состязания, экономическая конкуренция – а также распри среди психоаналитиков! – подтверждают широкое распространение агрессии в мире, питаемой, по всей видимости, неиссякаемым потоком инстинктивных влечений. Но совсем другое дело для большинства психоаналитиков – идея Фрейда о скрытом примитивном стремлении к смерти, первичном мазохизме. Они считали, что у нее недостаточно доказательств из области как психоанализа, так и биологии. Разграничивая влечение к смерти и чистую агрессию, мэтр позволил своим сторонникам разъединить их, отвергнуть его эпическую картину битвы Танатоса и Эроса, но одновременно сохранить концепцию двух противоборствующих влечений[202].

Зигмунд Фрейд понимал, на какой риск идет, и нисколько не жалел об этом. В работах последних лет, отмечал основатель психоанализа в «Жизнеописании», написанном в 1925 году, он поддался своей долго сдерживаемой склонности к спекулятивному мышлению. Время покажет, найдет ли применение эта новая конструкция, прибавил мэтр. Он стремился дать ответ на главные теоретические загадки психоанализа, но попутно, как сам признавался, выходил далеко за его пределы. Несмотря на то что коллеги могли не понимать эти экскурсы в самые разные области, Фрейд приветствовал их как достижения своей науки и, между прочим, как доказательство сохраняющейся живости собственного ума. «Если научный интерес, который в настоящее время спит во мне, со временем проснется, – писал он Эрнесту Джонсу осенью 1920 года после публикации книги «По ту сторону принципа удовольствия», – то я смогу еще внести вклад в нашу неоконченную работу». К его немалому удивлению и даже сожалению, работа пользовалась определенным успехом. «Что касается «По ту сторону…», – сообщал он Эйтингону в марте 1921-го, – я за нее достаточно наказан; она очень популярна, принесла мне массу писем и похвал. Должно быть, я написал там что-то очень глупое». Вскоре Фрейд ясно дал понять, что эта тонкая книжица – всего лишь первая часть более основательного начинания.

Эрос, «Я» и их враги