Я был единственным живым существом в здании, не считая мышей в велосипедном гараже. Побродив, как привидение, по классным комнатам и широким коридорам, я через люк поднялся на усыпанную гравием плоскую крышу. С озера тянул прохладный бриз. Я посмотрел на ночной город, на звезды, рассыпанные, как соль, на небе, свернул джойнт, прошелся стуча зубами по хрусткой крыше, нырнул обратно внутрь здания, где было теплее, спустился по каменной лестнице в велосипедный гараж, хлебнул глоток картофельной водки, которую одинокий завхоз держал в бутылке из-под минеральной воды за отопительным котлом, и, привалившись спиной к едва теплому бойлеру, проспал до полудня воскресенья. Проснулся с одеревенелой шеей и отлежанными руками и ногами, встал, отжался (четыре раза), прогнулся (шесть) и подтянулся на дымоотводе (два с половиной). Потом вымел из углов мышиный яд – сине-зелёные жизнененавистнические гранулы – и бросил его в подставку для зонтиков у восточного входа. Я бы с удовольствием вернулся и покормил мышей, но у меня не было с собой ничего съестного. От мысли о еде у меня заурчало в животе, я поднялся на второй этаж и стащил из незапертого кабинета заместительницы директора немного сушеного инжира (она хронически страдала запорами); в качестве компенсации я старательно смастерил из бумаги кораблик и оставил у нее на столе – пусть до конца жизни гадает, откуда он там взялся. Я подумал, кому бы позвонить с ее телефона, но не считая брата (которому я не люблю звонить) и Венесуэлы Люти (которая в тот момент наверняка обливала бензином и поджигала во славу свободы передвижения таможенные барьеры где-нибудь в Базеле или Киассо), не смог вспомнить никого, с кем бы мне хотелось перекинуться парой фраз. Я был один-одинешенек на всем белом свете (точно так же, как и любой другой). В конце концов набрал номер наугад и полчаса болтал с зубным врачом и счастливым отцом семейства из Найроби.

Все воскресенье я радостно слонялся по «кубику»; до утра понедельника была уйма времени – шестнадцать часов, пятнадцать, четырнадцать… Заглянул в копировальный аппарат в учительской – не оставил ли Вульшлегер, наш классный руководитель и учитель английского, опять чего-нибудь ценного под крышкой, как в прошлом ноябре, когда Ридель нашел там листок с контрольной и одно время даже казалось, что я закончу зимний семестр без очередного последнего предупреждения. Все английские предложения на одном листе! Ридель вытащил меня с компьютерного курса, мы с ним пошли в библиотеку, все перевели и зазубрили наизусть. Мы договорились сделать несколько ошибок, чтобы Вулыылегер ничего не заподозрил. Все складывалось как нельзя лучше. И тут нас будто обухом по голове ударили – оказалось, что в квартиру Вульшлегера под самой крышей в доме на Гербернгассе угодила молния и контрольная отменяется.

Опустив крышку ксерокса, я отправился в наш класс (двенадцатый «В», столы расставлены в форме подковы) и распахнул окно, чтобы впустить свежий воздух и ясные, славные воскресные звуки. Поменял свой стул на другой, поудобней, подвинул парту чуть ближе к окну, чтобы Гонсалвес, когда будет крутить проектор, меня не видел, привесил на стену постер швейцарской национальной сборной по футболу (Кубок мира-94, США) – какой-то шутник бросил его вместе с классным журналом в стоявшую вместо мусорницы коробку из-под бананов. Потом я просто бродил туда-сюда – в класс, из класса, на крышу, в туалет, в гараж… в сумерках, в ночи, во сне, под кайфом. Не так уж много нужно для счастья: укромный уголок, хорошая травка, разговор с собой и уверенность, что все останется как всегда.

Никаких обид

Щелкнул выключатель, загудели неоновые лампы. Я проснулся в гараже, зажатый между велосипедами и мопедами (каких-нибудь старшеклассниц, которых коварные парни из парусного клуба заманивали перед выходными к себе на яхты покататься по Тунскому озеру и накачивали там алкоголем). Наступил понедельник, и вся канитель начиналась сначала.

Я увидел завхоза, открывающего ворота. На нем были мятые оранжевые штаны, белая майка, а за собой он тащил метлу. С угрюмым семичасовым лицом завхоз принялся рассыпать по углам мышиный яд.

Я был рад видеть завхоза. Мы испытывали друг к другу товарищеские чувства, несмотря на то, что были совершенно с ним непохожи: он – широкоплечий, весь в татуировках, я – долговязый и худой, он пил – я курил траву, у него была своя профессиональная честь, которая требовала много больше, чем просто воевать с пылью и засорами в трубах, – я, напротив, бежал как от огня от любой ответственности. Нас связывали лишь редкие партии в нарды у него дома на улице Оберматтвег в районе Гватт, да еще то, что мы оба были частью «кубика» так же, как Церингенский замок – частью Туна.

На полу валялись остатки косяков. За последние тридцать часов я скурил две или три дюжины – от такого и стадо слонов окосеет. Я подобрал окурки и подул, чтобы развеять пепел. Потом осторожно выкатил из стойки первый попавшийся велосипед.