Читаем Формула смерти полностью

Если бы не Галант, возможно, я никогда бы не занимался смертью, не вычислил бы ее формулу. Галант был не многословен в старости настолько, что практически ни дома, ни на кафедре ничего не говорил, за исключением, пожалуй, что, о Зигмунде Фрейде и его «бессознательном». О Галанте в Хабаровске ходили легенды и анекдоты, люди, встречая его на улице (а жил он не далеко от института и на работу всегда ходил пешком), переходили на другую сторону тротуара. Сотрудники кафедры и студенты, боялись смотреть ему в глаза. Иногда он для старшекурсников и сотрудников краевой психиатрической больнице, на базе которой находилась кафедра, проводил психотерапевтические беседы, и мог мановением руки отправить огромную аудиторию в транс. Излюбленной его темой была теория бессознательно Фрейда. Но и по этому вопросу он чаще всего, когда пытались выудить его мнение, ограничивался одной и той же фразой; «Фрейд не прав, у него нет никакой теории, « бессознательное» – фикция, Я не материалист, но, повторяю, его построения не научны, и я много раз говорил ему это в глаза!» Видя, как я, пытаясь перевести письма Фрейда (он писал их на немецком, французском, английском, иногда – на итальянском языках), трепетно держу очередной листок в руках, Иван Борисович с нескрываемым раздражением непременно вмешивался: «Да бросьте Вы, Женя! Экие сокровища! Если уж хотите непременно знать, что Зигмунд писал мне, то не напрягайтесь, и ворочайте его писанину, как Вам удобно!»

Работая в домашнем или служебном кабинетах Галанта, я мог часами быть вместе с Иваном Борисовичем, не услышав от него ни слова. Молча, мы часто пили с ним чай. Однажды, как бы мимоходом, он бросил: «Не раздумывай, женись на Наде. Еврейские жены самые удобные жены… В наследство получишь, все, что я смог накопить за жизнь. Не только в СССР!»

Возможно, Иван Борисович относился ко мне тепло. Понять его подлинное отношение было невозможно. Я не женился на Наде, ибо серьезно поссорился с Галантом. На столько, что он мне стал ненавистным. Эта ссора, повторяю, вероятно, и явилась для моей «формулы смерти» судьбоносной. Случилась ссора во время экзамена по психиатрии, который я, естественно, сдавал лично Галанту. Вот как это произошло.

Несмотря на наши неформальные отношения с Галантом, экзамен я сдавал, как все. Вытянул билет. Первый вопрос экзаменационного билета я сейчас не помню. А вот второй – запомнил на всю жизнь. Это был вопрос – «Паранойяльный бред». Психиатрию изучал серьезно. С первого курса, повторяю, будучи в кружке, работал с больными, делал доклады и написал научную студенческую работу по психическим эпидемиям, которая заняла первое место на всесоюзном конкурсе студенческих научных работ. Я получил солидный диплом и 50 рублей премию. Конечно, моим научным руководителем был Галант.

Итак, я начал было отвечать на вопросы своего экзаменационного билета, а Иван Борисович в это время рылся в бумагах, всем своим видом показывая, что меня если и слушает, то краем уха. Два слова я успел сказать по первому вопросу, как он махнул рукой, выплюнув: «Переходите ко второму вопросу!» Я начал рассказывать о паранойяльном бреде, приводя примеры, в том числе и из своей психиатрической практики (6 лет занимаясь в кружке. Я много времени проводил в психиатрической больнице, периодически, подрабатывая там сначала санитаром, потом мед. братом, а после 5 курса – врачом). Иван Борисович слушал меня минут десять, от чего я начал напрягаться, предчувствуя какие-то неприятности. Человек он был непредсказуемый и абсолютно недоступный. Уверяю, что никто и никогда не знал, что творится у него в голове. К примеру, когда были нападки на Илью Эренбурга, инициированные Никитой Хрущевым, один наш студент шестого курса, еврей, написал письмо в ЦК КПСС, в защиту Эренбурга, за что, был, подвергнут публичному суду, в присутствии всех преподавателей и студентов института. Конечно, почти все выступавшие рьяно критиковали студента. Правда, некоторые, пытались как-то смягчить положение вещей, чтобы избежать исключения студента из института. Вдруг выступил Галант. Четким, ясным и твердым голосом (обычно он говорил, даже читая лекции и консультируя больных, шепелявя по-стариковски, невнятно и очень тихо) произнес следующее, что потрясло всех присутствующих своей неожиданностью и окончательно решило судьбу несчастного студента. Иван Борисович сказал; «Эренбург не писатель, а графоман. Хрущев прав. К тому же, Эренбург – сталинский лизоблюд!»