Читаем Формула контакта полностью

Митька бездумно пожал плечами: так им и надо. Симона тоже не сомневалась, что это – по заслугам: в конце концов, сами знали, на что шли. Не давало покоя другое, и Симона уже крутила фон, выжимая из него все возможное и невозможное.

– Диспетчер… – И снова цифры и буквы, скороговоркой, так что не разобрать. – Диспетчер… Шарль? Дай мне «Арамис». Я должна… Что? Я – это я. Ага. Мм. Давай «Арамис», тебе говорят!

«Арамис» посвистел, погукал и вдруг ответил мужским голосом. Это было так непривычно, что Симона даже головой помотала.

– Аду, – сказала она, – Аду Шлезингер.

Передача вдруг стала на редкость чистой, было даже слышно, как Ада, стуча каблуками, подходит к фону.

– Что с Пашкой? – закричала Симона, не дожидаясь, пока Ада отзовется первой.

– Улетела, – немного помолчав, спокойно проговорила Ада.

– Как?..

– Подвернулся попутный «муравей» – и улетела. Она ведь у нас больше не работает.

– Ты с ума сошла! Неужели нельзя было ее задержать до моего возвращения…

– Буду я такую удерживать! – красивым, чуть грассирующим голосом звонко сказала Ада.

Симона выключила фон.

– Дура, – негромко проговорила она, – дура, смазливая кукла… Ты не знаешь, Митька, когда над нами пройдет трансокеанский?

– В пять пятьдесят, кажется.

– Сбегай к щиту обслуживания, закажи спуск.

И вот Митька сидел на краю взлетной, завернувшись в Симонину куртку и выставив коленки.

– А это обязательно – улетать сегодня? – неожиданно спросил он.

Симона на какой-то миг помедлила – что осветить; но Митькин взгляд был короток, короче протянутой руки, и под этим взглядом Симона снова подумала: как же легко с этим мальчишкой – только говори правду, одну только правду, чтобы потом и в воспоминании нельзя было бы отыскать ни одной крупинки лжи, и она ответила:

– Нет, необязательно. Потому что, скорее всего, уже поздно.

И вдруг почувствовала, что своим отлетом она отнимала у него последнюю крупинку реального существования его мамы.

И Митька это понял.

– Теть Симона, – сказал он, и голос его непрошено задрожал, – но ведь могло же, могло быть все как-то по-другому?

– Да, – ответила Симона, – могло. Это был случайный удар. Нелепо так. Кажется, об угол регенератора.

– А разве мама была не у пульта?

– Нет, – сказала Симона, – она и Ада только успели вбежать.

Глупый, ох какой глупый. Героическая смерть у пульта станции. А может, не стоит – что об угол регенератора и прочий натурализм? Мальчишка все-таки, ему нужно сказать: «При исполнении служебных обязанностей, на своем посту…»

Митька вовсе лег на живот, ткнулся носом в траву и тихим, отчаянным голосом проговорил:

– Ну как же это, тетя Симона, что мамы нет? Что совсем-совсем ее нет? Ну что-то должно остаться?

Симона неслышно подвинулась ближе, но не стала ни трогать, ни гладить; она и сама толком не знала, что осталось, такое ведь только чувствуешь.

Мобиль запаздывал, и солнце вставало из-за края посадочной площадки, как из синего моря; огненный диск его был не по-утреннему багров и неослепителен, полосы рваных туч, нависая над ним, придавливали его к земле, и, не зная времени, трудно было бы сказать, что это – восход или закат.

– «…и на том месте, где оно закатилось, – тихо прочитала Симона, – так же спокойно, как спокойно взошло на небо, алое сиянье стоит еще недолгое время над потемневшей Землей…»

– Спокойно? – Митька взвился на месте, лицо его совсем почернело.

Симона прикрыла глаза, представила себе сейчас Паолу… Или то, что осталось от Паолы. Нет, рано еще об этом говорить Митьке. Он по-звериному сверкнет глазами и снова скажет: «Так ей и надо».

– Когда человек умирает, выполнив свой долг, он всегда умирает спокойно, – сказала Симона и по передернувшемуся лицу мальчика поняла, что вот в первый раз сказала нe то, что надо. Это не было неправдой, но не такой разговор был сейчас, чтобы кончать его хрестоматийной истиной.

А тут как на грех из-за леса вынырнул мобиль.

Симона тяжело поднялась.

– Симона… – сказал Митька и запнулся, потому что вдруг обнаружил, что не знает ее отчества. Но он упрямо мотнул головой и продолжал: – Возьмите меня с собой. На станцию. Я буду вместо этой… Пинкстоун. Были же юнги на кораблях. Вот и я… пока не пришлют замену – я буду как юнга. А? Теть Симона, вы возьмите меня, я все равно сейчас тут, в школе, торчать не буду, я все равно убегу, мне нужно что-нибудь делать, понимаете? Я найду себе дело, но только лучше, если вы меня по-хорошему возьмете.

Симона и так понимала, что он прав, и стиснула зубы, и сказала:

– Учись, дурак, вот тебе дело.

И Митька посмотрел на нее, как чужой на чужую, и Симона поняла, что он сейчас вот так и уйдет, и сказала:

– Вот они рядом – пять часов полета. А на станции так вообще бок о бок. А что они не живут как люди? Что они не скинут всяких там лысых Неро – ведь перед глазами же пример! А они сидят. Ну скажи, что нам делать? Ждать? Вот, дождались. Завоевывать их территорию, насаждать силой свои порядки мы не станем, мы, братец, коммунисты. Ну, можешь ты сказать, что бы ты сейчас стал делать? – (Митька молчал.) – Так вот ты учись. И думай, думай, думай. Может, и додумаешься.