Читаем Формула контакта полностью

– Мистер Стрейнджер! – Дэниел почувствовал, что необходимо немедленно вмешаться. – Я попросил бы вас на будущее – как и вас, Пино, – не устраивать в салоне политических дискуссий.

– Бога ради, капитан, разве был политический разговор? – Санти поднял ангельские глазки на экран Дэниела. – Мне казалось, что я только исправляю нашу общую бестактность, стараясь привлечь к беседе мисс Паолу.

Дэниел побледнел. Еще никто не смел с такой бесцеремонностью указывать ему на то, как следует вести себя за общим столом.

– И попрошу вас внимательнее следить за своей речью, – словно не расслышав ответа Санти, продолжал капитан. – Слова «чуч-мэк» нет в русском языке.

– Прошу прощенья, капитан, – живо возразил Санти, – это жаргонное выражение, вышедшее из употребления в конце двадцатого столетья. Оно встречается у очень немногих авторов.

– Не слишком ли хорошо вы знаете русский, мой мальчик?

Санти вскинул руку – отключил фон Мортусяна.

– Язык врагов нужно знать так же хорошо, как свой собственный, – негромко проговорил он. – И даже лучше.

– Вы с ума сошли. Вы же на…

– В каютах пассажиров нет наблюдательной аппаратуры.

– Вы уверены?

Санти шагнул вперед, так что губы его очутились у самого экрана и зеленоватое стекло подернулось легкой дымкой дыханья. И еще он засмеялся, так откровенно и высокомерно, как только он один позволял это себе по отношению к О’Брайну.

– Я это просто знаю, капитан. Они создавали эти станции, дьявольски уверенные в том, что только они будут здесь хозяевами. Себя им не нужно было контролировать. А мы – только пока. Мы – потенциальная часть их самих. Мы – хорошие парни, только по недомыслию не понимающие, что рано или поздно мы будем обречены на ту рабскую уравниловку народов, которую они считают светлым будущим человечества. А мы не хотим! И не позволим! Мы – это не вы, капитан. И не этот застенчивый висельник Мортусян, которого мистер Неро – да-да, собственноручно Себастьян Неро – вытащил из мельбурнской тюрьмы и засунул на наш корабль. Ах, вы этого не знаете! Естественно, ведь вам на все плевать. Да не возражайте, капитан, нас ведь никто не слышит, и престиж «джентльмена космоса» не пострадает от того, что я вам скажу. Мы будем драться за тот путь, который мы сами выберем. И может быть, нам придется уничтожить тех, кто стоит на дороге. А те, которым плевать на все, – они тоже стоят. А нам нужно, чтобы с нами вместе шли. Бежали. Дрались. Но не стояли. Мы…

– Кто же это – мы? – спокойно проговорил О’Брайн.

И снова Санти улыбнулся, как улыбаются люди, настолько сильные, что им можно уже ничего не скрывать.

– Мы – это пока я один, капитан. Прежде чем научиться драться в стае, каждый должен отточить свои когти в одиночку. Вы думаете, что этот корабль – мое первое поле боя? Нет, капитан, это еще учебный ринг. Только поэтому я и здесь. Пока я честно могу вам признаться, что не знаю, что я буду делать дальше. Сначала – искать таких же, как я. И если я найду человека, которого признаю сильнее себя, – я буду выполнять его приказы слепо и фанатично, как иезуит. А нет – буду командовать сам. Разумеется, это будет трудно, и не только потому, что миновали те золотые времена, когда мы, свободные люди, – я снова говорю «мы», потому что все время чувствую себя частицей какого-то вечного братства непокоренных, – когда мы заставляли дрожать президентов, а тех, которые обладали излишком самостоятельного мышления, попросту убирали с пути; когда мы вздергивали на фонарях этих черномазых, которым сейчас позволили забыть, что они – все-таки не люди.

Трудно нам будет потому, что слишком многим в нашей стране на все наплевать. А ведь так гибнут целые государства. Древний Египет, Рим, Греция – они погибли, когда их обожравшимся жителям стало на все плевать. И еще нам будет трудно потому, что слишком давние ошибки нам придется исправлять. Ошибки древние, но столь страшные, что мне порой кажется, что это я сам допустил их: это я в девятьсот четвертом не вступил в союз с Японией, чтобы помочь ей захватить всю азиатскую часть России; это я в семнадцатом году не объявил тотальной мобилизации всего мира, чтобы задушить новорожденную гидру социализма; это я в сорок пятом…

Дэниел выключил фон. Слишком любил он этого красивого, сильного мальчика и не хотел видеть, как сейчас вот эта одухотворенность борьбы, этот взлет юношеской непримиримости перейдут границы прекрасного и опустятся до чего-то истеричного, маниакального, жалкого.

И уже совсем бессознательно пожалел, что нет на этой станции аппаратуры подслушиванья, – пусть все слышали бы Санти, золотого мальчика, не сумевшего родиться в эпоху конкистадоров. И пусть запоминали бы его, потому что этот мальчик рожден необыкновенно жить и необыкновенно умереть. Вот почему с «Бригантиной» никогда и ничего не случается: потому что на ней Санти, хранимый судьбой для своего, небывалого, нечеловеческого конца. Ох, как чертовски жаль, что вы не слышали его. И ты не слышала его, проклятая марокканка. Жаль.

День второй Пир Валтасара

– Чисто? – в сотый раз спрашивала Ада.