Читаем Фонтан переполняется полностью

Поначалу ее страхи насчет жизни в Лавгроуве казались беспочвенными. Были занятия, которые неизменно делали папу счастливым. Из них самое большое удовольствие ему доставляла вечная борьба с деньгами. Папа был одержим деньгами, но никак не мог с ними поладить. Он питал к ним чувства, какие мужчина его склада ума мог бы испытывать к любовнице-цыганке, любил их и ненавидел, жаждал обладать ими и гнал их прочь, едва ли не погибая от желания. Но почти столь же великую радость он получал, сражаясь с социальной несправедливостью, в особенности если речь шла о правах собственности. Не потому, что сам владел чем-то – такого не было и в помине, – не потому, что чем-то владели его друзья, и не из-за равнодушия к страданиям бедняков; как последователь Герберта Спенсера, он полагал, что право собственности – единственное, что может защитить свободу человека от тирании государства. Случилось так, что идеальный повод для борьбы подвернулся ему вскоре после того, как мы прибыли в Лавгроув.

Мы впервые услышали об этом одним субботним днем, настолько сырым, что нельзя было выйти даже в макинтошах, так что мама развлекала нас «Карнавалом» Шумана, который мы обожали. Как только она закончила, Кейт просунула голову в дверь и сказала: «Знаете, мадам, там двойная радуга», и мы все выбежали в сад, залитый серо-зеленым мертвенным светом, какой бывает после грозы, и сделали, как и положено при двойной радуге, по девять прыжков и по три реверанса. Потом мама, заслышав далекий звон, дала нам шестипенсовик, Кейт скорее принесла из подвала тарелки, и мы бежали по улице, пока не догнали мужчину в зеленом суконном фартуке с медным колокольчиком в руке и тяжелым деревянным подносом с выпечкой на голове и накупили уйму маффинов и крампетов[15]. Когда пришел папа, мы как раз ели их за чаем, и мама посоветовала ему угоститься, сказав, что даже Кейт не могла бы приготовить ничего вкуснее, хотя она так густо намазала их маслом, что придется экономить всю оставшуюся неделю.

– Маслом? – папа сверкнул глазами. – В этом доме не должны есть масло. Не предлагай мне его. И детям не давай.

– Но, дорогой мой, почему же? – спросила мама. Она знала, что с таким пылом он говорил, когда бывал счастлив и занят, а потому не слишком встревожилась.

– Мы должны есть маргарин, – ответил папа.

Это звучало странно, ведь в то время процветали пищевые заблуждения: снятое молоко сливалось в канализацию, джем был неугоден из-за глюкозы, а маргарин считался одной из причин развития рахита.

– Существует заговор, – добавил папа.

Так оно и было. Листая у себя в редакции официальный отчет с заседания парламента, папа увидел билль, получивший поддержку правительства, в котором предлагалось красить маргарин в фиолетовый цвет. Папе это показалось странным и подозрительным, он отправился в Палату общин, разыскал знакомого ирландского депутата и вместе с ним навел справки об истоках билля. Как оказалось, поддержали его депутаты-землевладельцы, а разработали молочные промышленники. Они воспользовались тем, что восприятие вкуса продукта на три четверти зависит от его внешнего вида, то есть оно необъективно, а значит, бедняки, которые чаще всего покупают маргарин, откажутся от него, если он станет фиолетовым.

– Это попытка монополизировать рынок в корыстных целях, лишив бедняков ценного продукта питания, – сказал папа, – и я буду с ней бороться.

Так он и поступил, собрав вокруг себя компанию из диссидентов, анархистов, социалистов, последователей Герберта Спенсера, влиятельных богачей и бедняков вроде себя самого; они выступали против этой меры в прессе и на митингах, а также лоббировали идею среди членов Палаты общин. Они действовали столь бескорыстно, что лишь по воле случая познакомились с производителями маргарина, которые вели собственную, гораздо менее эффективную кампанию и были ошеломлены таким внезапным, непрошеным заступничеством. Один впечатленный фабрикант в благодарность прислал отцу по ящику портвейна и хереса. Папа не испытывал страсти к алкоголю. На пути к своим тайным целям ему приходилось контролировать себя, и его это устраивало. Он никогда не стремился расслабиться. Пару бутылок оставили для гостей, а остальное отправили в погреб. Несмотря на бедность, ни отцу, ни матери и в голову не пришло продать вино. В те времена избавляться от подарков считалось неприличным.