Читаем Фонтан переполняется полностью

– Славно? – в изумлении переспросила мама.

– Да, в некотором смысле, – ответил папа и продолжил свой рассказ.

Потом раздался звук рожков, люди бросились открывать ворота по обе стороны двора, и через них тут же белой волной промчалась свора лающих гончих. Затем послышался стук копыт, все громче и громче, пока не грянул благородным громом, и за воротами пролетели вспотевшие мужчины в розовых одеяниях верхом на вспотевших гунтерах[11]; лошади так уверенно и быстро мчались по дороге, огибающей двор, что всадники не смогли повернуть их и пронеслись мимо открытых ворот, оборачиваясь на всех с остекленевшими от скорости глазами. Папе и Ричарду Куину показалось странным и слегка пугающим, что гости во дворе затряслись от раскатистого хохота, наблюдая, как охотники упустили и лиса, и свору. Но те считали, что мелкопоместным дворянам небольшая неудача была только на пользу.

Все возвращались в сарай к песням и выпивке, когда на дороге появился еще один всадник; конь под ним неуклюже покачивался взад-вперед, словно лошадка-качалка. Это был Султан. Мальчики с криком побежали вперед, легко остановили его и обнаружили своего гувернера неспособным спешиться. Он продолжал сидеть в седле с закрытыми глазами, повторяя: «Je meurs[12], je meurs, je meurs». Когда бедняга объезжал лесные дороги в поисках своих подопечных, его путь пересекла кавалькада охотников, и Султан, внезапно вспомнив молодость, присоединился к гону. И не было для него преград, он преодолел несколько изгородей и канаву с водой. Неудивительно, что француз-гувернер, никогда прежде не охотившийся, не мог произнести ничего, кроме «Je meurs, je meurs, je meurs». Но все обошлось: работники фермы, вдоволь посмеявшись над охотником-французом, накормили его до отвала и напоили с кувшинов, пока он тоже не запел. Он исполнил им «Марсельезу» и Ça ira[13], и на припеве валлийцы стройным хором подпевали «ла-ла-ла».

На этом папа внезапно вернулся из прошлого. Рассказ прервался. Мы поняли, что ему грустно, и отошли. Он прохаживался по конюшне, напевая «Марсельезу», незаметно превратившуюся в «Зеленый плащ»[14] – единственную мелодию, которую он исполнял уверенно, – и подпинывал носком изношенного ботинка свидетельства упадка, такие как проржавевшее ведро без дна и березовую метлу из нескольких прутиков, но не пытался навести порядок. Он вечно делал что-то такое, что свидетельствовало об острой, но бездеятельной брезгливости. Мы не заметили, как он исчез, а потом мама нашла его в комнатке, на стене которой висели три седла, наполовину покрытые голубовато-зеленой плесенью.

Мама взяла его под локоть.

– Как чудесно тебе будет в этой газете, – сказала она. – Там работают такие любезные люди. Во второй половине дня нам пришлют человека, который соберет кровати. А жена управляющего нашла нам служанку.

Отец ничего не ответил. Он бывал не только добрым, но и неблагодарным.

– Если дела пойдут хорошо, то многое может измениться. Дети… – храбро продолжила мама после паузы голосом, звенящим от надежды, которую тут же приглушила, поскольку помнила слишком много разочарований, – …дети могли бы завести пони. Тебе бы это пришлось по душе.

Отец не ответил.

– Таких же, как Сметанка и Сахарок, – добавила она с мягкой настойчивостью.

Папа указал на зацветшие седла.

– Плесень отлично заживляет порезы, – проговорил он.

– Что? – воскликнула мама.

– Да, – сказал отец. – Дома в седельной комнате было похожее старое седло, и, когда кто-то из мальчиков резался, конюх Микки Макгуайр отводил нас туда и втирал плесень глубоко в порез, после чего он заживал на глазах.

До открытия пенициллина оставалось полвека, и мама лишь нетерпеливо вздохнула и отвернулась.

– Дети, дети! – позвала она. – Пора обедать, а потом мы должны найти бедняжке Ричарду Куину место для отдыха. О, каким умницей он сегодня был!