Читаем Фонтан переполняется полностью

Где был мой отец? Не исключено, что здесь. Он с таким же успехом мог находиться в садах Кью, как и в любом другом месте, кроме нашего дома. Он мог быть в пагоде, которая возвышалась над кронами деревьев к югу: стоять там на любом из десяти красных балконов, под любой из синих крыш. Возможно, он застыл в одной из теплиц, среди невесомого резного однообразия огромных папоротников. Он мог прятаться среди галерей первого этажа Сайон-хауса на том берегу. Он мог прогуливаться в каком-то из сумрачных музеев, где поперечные срезы деревьев и гипсовые модели жуков плавают в полусвете за стеклянными дверцами шкафов, под стеклянными крышками витрин, слабо отражающих бледный свет и создающих полумрак, в котором человека так легко принять за тень, а тень – за человека. Я закрыла глаза и притворилась, что мой отец сейчас в каком-нибудь из этих мест, что он окажется сразу везде, что моих отцов несколько и я найду их всех. Я найду его, где бы он ни скрывался, и пусть даже он захочет отвергнуть меня, ничего страшного, если это доставит ему удовольствие. Главное, чтобы он был рядом и мог так со мной поступить. Но он, конечно, меня не отвергнет, я же его любимица. Я невольно улыбнулась про себя, ведь, разумеется, так считал каждый из нас, кроме мамы, которая думала только о том, как сильно она его любит.

Корделия перешла аллею и сокрушенно проговорила:

– Посмотрите на Ричарда Куина.

Впереди нас шла мама, волоча по траве длинный черный подол, качая головой и разговаривая с папой, а перед ней – Розамунда и Ричард Куин. Он легко, но с мрачным лицом бежал спиной вперед и жонглировал тремя мячиками. Иногда он останавливался и медленно бросал один из мячиков Розамунде, а та возвращала его обратно. Розамунда обожала играть с ним в мяч. Когда она пыталась играть в спортивные игры, то становилась неуклюжей, как если бы неуклюжесть была телесным выражением ее заикания; как бы она ни старалась, она роняла любой мяч, который ей бросали с силой. По этой причине Ричард Куин иногда отказывался от своей великолепной ловкости и легонько кидал ей мячик почти раскрытой ладонью, и тот медленно-медленно летел по воздуху, а она очень медленно бросала его обратно, и это зрелище завораживало. Наблюдать за ними было так же приятно, как если бы кто-то огромный, способный объять взглядом всю Вселенную, наблюдал за движением звезд.

– Зачем он только взял с собой эти мячики. Только не сегодня, – сказала Корделия. – Ах, если бы он мог пойти в частную школу! – горестно выпалила она. – Он не получает совершенно никакого воспитания. Он не думает ни о чем, кроме дурацких игр – и я говорю не только о крикете, – и играет на всех этих инструментах, но ни одним не занимается всерьез. Это нечестно по отношению к нам.

Возможно, отец был в пагоде, высоко над землей, в маленькой круглой комнатке, занимающей весь этаж, и винтовая лестница, на которую он больше никогда не ступит, казалась дырой у его ног, изгибом потолка над его головой; он застыл и дал себе слово оставаться там до самой смерти, не выглядывая в окно, не делая ничего-ничего, и впадины под его высокими скулами становились темнее и темнее. Если он был готов на нечто настолько абсурдное, как жизнь без меня, то мог решиться и на такую нелепость.

Я не ответила, и Корделия разозлилась.

– Хуже всего теперь придется мне, – вздохнула она. – Случись это на пару лет позже, и все было бы в порядке. – Она отошла, опустив взгляд, качая головой и сложив руки за спиной.

Мы все подошли к озеру и остановились у кромки воды, а я побежала дальше, прочь от своей боли, к концу аллеи, навстречу ветру, срывавшему листья с каштанов у меня над головой. Но Ричард Куин бегал быстрее и догнал меня.

– Возвращайся, – сказал он, – мама слышала вдалеке гудок, так что мы думаем, что, наверное, уже час, хоть мы и не совсем уверены, потому что сегодня суббота и теплицы должны стоять открытыми. – В нашем семействе без часов время всегда угадывалось, а не определялось по циферблатам, причем часто на основании куда менее точных примет, чем эта. – Так что сейчас они думают, что делать, – то ли пойти перекусить сэндвичами на скамейках возле большого пруда, то ли, раз уж мы рядом, сразу посмотреть на лапажерию.

Мама и остальные стояли спиной к коричневому озеру, рядом с ивой, медленно ронявшей на траву и воду узкие лимонно-желтые листья. Один листок, покружившись в воздухе, упал на плечо маминого темного манто и остался там, словно погон со странного мундира. Он был тускло-желтым, и казалось, что он изготовлен из какого-то толстого мертвого материала вроде кожи.

– Что нам делать? – слабым голосом спросила она.