Читаем Флорентийский монстр полностью

Жизни в Италии предстояло стать главным нашим приключением, к которому мы оказались совершенно не подготовленными. Никто из нас не говорил по-итальянски. Я годом раньше провел несколько дней во Флоренции, а моя жена Кристина впервые приехала в Италию. С другой стороны, наши дети были в том возрасте, когда чудесная подвижность и гибкость натуры позволяют встречать самые необыкновенные жизненные ситуации с бесшабашным весельем. Ничто на свете не казалось им необыкновенным, потому что они еще не успели узнать, что считается обычным. Когда пришло время отлета, они как ни в чем не бывало вошли в самолет. Мы же были на грани нервного срыва.

Мы прибыли во Флоренцию в августе 2000 года: я, моя жена Кристина и наши дети, Алетейя и Айзек, соответственно шести и пяти лет от роду. Мы записали детей в местную итальянскую школу, Алетейю в первый класс, Айзека в детский сад, а сами начали брать уроки языка.

Наше переселение в Италию не обошлось без острых моментов. Учительница Алетейи сообщила, как она рада, что в ее классе учится столь жизнерадостное дитя, распевающее весь день напролет, и ей только хотелось бы знать, что именно она поет. Мы это скоро узнали:

Быстро проявились культурные различия. Айзек, проходив несколько дней в детский сад, однажды вернулся с круглыми глазами и рассказал, как учительница на прогулке курит сигареты и забрасывает окурками игровую площадку, а потом она же отшлепала («отшлепала!») четырехлетку за то, что он попробовал докурить один окурок. Айзек обозвал ее «ящерицей-крикуньей». Мы поспешили перевести его с сестрой в частное заведение, где работали монахини — на другом конце города. Мы надеялись, что монахини не станут ни курить, ни шлепать. В отношении первого мы не ошиблись и смирились с тем, что шлепки — это то культурное различие, которое нам придется терпеть, наряду с курильщиками в ресторанах, водителями-самоубийцами и очередями на почте к окошку, где оплачивают счета. Школа занимала великолепную виллу восемнадцатого века, скрывавшуюся за массивными каменными стенами. Сестры ордена Святого Иоанна Крестителя превратили ее в монастырь. Ученики на переменках гуляли на двух акрах регулярного итальянского парка с кипарисами, подстриженными изгородями, клумбами, фонтанами и мраморными статуями обнаженных женщин. Садовники и дети вели непрерывную войну. Никто в этой школе, даже преподавательница английского, на английском не говорил.

Директрисой была строгая монахиня с блестящими, как бусинки, глазами. Ей достаточно было устремить суровый взгляд, чтобы повергнуть в ужас любого, будь то школьник или родители. Однажды она, отведя нас в сторонку, сообщила, что наш сын — «un monello». Мы поблагодарили ее за комплимент и помчались домой искать слово в словаре. Оно означало «негодник». С тех пор мы носили на родительские собрания карманные словарики.

Как мы и надеялись, дети наши начали постигать итальянский. Однажды Айзек, садясь обедать и глядя на приготовленную нами «пасту», сморщился и проговорил «Che schifo!» — вульгарное итальянское выражение, означающее «Вот дрянь!» Мы так им гордились! К Рождеству они уже говорили связными фразами, а к концу учебного года так освоились, что начали посмеиваться над нами. Когда к нам приходили на обед гости-итальянцы, Алетейя, случалось, шествовала по комнате, размахивая руками, и завывала, передразнивая наш ужасный американский акцент: «Как поживаете, мистер и миссис Кокколини! Как мы рады вас видеть! Прошу вас, входите, устраивайтесь и выпейте с нами стаканчик вина!» Наши итальянские гости умирали со смеху.

Так мы приспосабливались к новой жизни в Италии. Флоренция и окружающие ее городки оказались очаровательными местечками, где все были знакомы между собой. Жили здесь скорее ради того, чтобы жить, чем ради каких-то достижений. Вместо еженедельных деловых закупочных визитов в супермаркет поход за покупками превратился в малоэффективное, но увлекательное путешествие через дюжину лавочек и лотков, в каждом из которых торговали одним видом продуктов. Покупать означало обмениваться новостями, обсуждать качество товара и слушать, как бабушка продавца под звуки беседы готовит и подает обсуждаемый товар. Другого способа не существовало, что бы вы ни говорили. Вам никогда не позволяли коснуться продукта прежде, чем он куплен. Проверить зрелость слив или самому набрать в мешок луковиц считалось нарушением этикета.