Читаем Флаг полностью

Его грудь высоко поднялась и уже больше не опускалась. Она так и осталась навсегда, туго обтянутая тельником под рваной гимнастёркой и оттопыренным застёгнутым нагрудным карманчиком.

Остановившиеся глаза матроса были полузакрыты и как будто несколько искоса смотрели на этот карманчик.

И Петя опять понял значение этого остекленевшего взгляда. Он с трудом, ледяными пальцами, отстегнул латунную пуговицу с пятиконечной звездой и вынул из кармана небольшую книжечку в пропотевшем картонном переплёте — комсомольский билет. В него была вложена какая-то бумажка.

Петя вытащил бумажку и прочитал при свете зарева слова, крупно и поспешно написанные химическим карандашом и кое-где расплывшиеся от пота фиолетовыми пятнами: «Умираю за честь и славу Родины, за любимого Сталина. К сожалению, не успел перейти в партию. Прошу считать меня членом великой коммунистической партии. Смерть фашистским захватчикам! Да здравствует коммунизм! Комсомолец Андреичев Николай».

Петя посмотрел на краснофлотца Николая Андреичева и понял, что он мёртв.

Быстро, но не суетливо, со странным спокойствием Петя положил комсомольский билет и записку в карман, отвинтил с гимнастёрки краснофлотца Андреичева комсомольский значок и тоже спрятал его в карман, затем распахнул полушубок, расстегнул пиджачок и, подсунув под него знамя, аккуратно обернул его вокруг пояса.

После этого он тщательно застегнулся, огладил себя со всех сторон и решительно вытер рукавом ветхого полушубка мокрое лицо.

III

Только теперь Петя обратил внимание на странное зарево. Оно то опадало, то поднималось высоко вверх, беспокойно отражаясь в низко бегущих ночных тучах.

Горело где-то совсем недалеко на берегу, под обрывами.

Петя подошёл к спуску и посмотрел вниз. Он увидел несколько дымных багровых костров, пылавших в ряд, близко друг от друга, быстро и яростно. В этих кострах светились ребристые скелеты горящих шаланд. Трескучие искры снопами вылетали из чёрного дыма, который, крутясь, боролся с угрюмыми вихрями пламени, красными, как стрючковый перец.

То одолевал дым, то одолевало чистое пламя, то они смешивались. Тогда мальчику представлялось, что они валят и шатают друг друга из стороны в сторону, как два враждебных духа — один красный, другой чёрный.

Но вот, наконец, красный одолел. Чистый огонь поглотил дым и сильно вырвался вверх. Он ярко осветил прибрежный песок, волны с гривами пены и глинистую стену обрывов с чёрными следами старых рыбачьих костров, с пещерами, с гнёздами морских птиц.

Петя увидел Матрёну Терентьевну и Валентину, которые, заслоняясь локтями от огня и дыма, бегали вокруг пылающей ребристой груды.

Петя сразу догадался, что они делают. Они уничтожали имущество артели «Буревестник». Они рубили, обливали керосином и жгли шаланды, садки, рвали сети, ломали кадки для соленья рыбы, вёсла, мачты…

Петя бросился им на помощь.

Но они уже кончили своё дело и бежали ему навстречу, карабкаясь вверх по обвалившимся ступеням, вырезанным в глинистом обрыве.

— Ну, ты уже готов? — крикнула Валентина осипшим голосом, увидев мальчика.

— Готов.

— Так чего ж ты здесь путаешься под ногами? Беги обратно, надо собираться.

Она говорила с ним, как с маленьким, — повелительно и властно. Но Петя принял это как должное и не обиделся. Он даже почти не заметил этого.

Валентина и её мать трудно, напряжённо дышали. Их лица блестели от пота и были покрыты копотью, одежда была в некоторых местах прожжена искрами. От них едко пахло керосином.

Слёзы, смешанные с потом, катились по чёрному лицу Матрёны Терентьевны. На нём было написано такое отчаяние, такое глубокое горе, что у мальчика невольно сжалось горло.

— Такое несчастье, такое несчастье, — бормотала она про себя, утирая рукавом морщинистые щёки и сморкаясь. — Господи боже, только подумать, сколько добра погибает. Люди работали, наживали… Едва-едва артель стала на ноги, — так — на тебе… Ничего… Всё сгорело в один час…

Она протянула руки, посмотрела на них с горестным изумлением, словно не в силах была понять, что это она сама, этими самыми руками уничтожила бесценное артельное имущество, гордость её мужа, гордость всех рыбаков, гордость всего района.

Её обессиленные руки тяжело упали вдоль тела. Она села на глиняную ступеньку спуска, положила голову в колени и зарыдала.

— Мама, не смейте плакать! — со злобным отчаянием крикнула Валентина, делая усилия, чтобы не зарыдать самой. — Вы что — маленький ребёнок, дитя? Перестаньте себя расстраивать. Не подходящее время. Разве вы не знаете, что велел товарищ Сталин? Он велел не оставлять этим гадам ни одной ниточки, ни одного зёрнышка. Всё велел безжалостно уничтожать, жечь, топить, подрывать. Пускай ткнутся своим поганым рылом в опустошённую, обгорелую землю. Пускай обожгутся.

Она замолчала, переводя дух, страшная, бледная, с большими остановившимися глазами.

— Слышите, мамочка? — сказала она вдруг нежно и обняла мать за поникшие плечи. — Слышите, что я вам говорю? Вытрите ваши слёзы и вставайте. Надо идти.