Читаем Флаг полностью

— Я была уверена, что вы уже не придёте. Я не знала, что у вас есть ночной пропуск. И всё-таки вас ждала, ждала, — шепотом заговорила женщина. — Она только что заснула. Она весь день страшно металась. Я думала, что сойду с ума. Я клала ей на голову лёд. Я правильно поступила?

Мы вошли в маленькую, страшно холодную комнату, показавшуюся мне чёрной от копоти. На обеденном столе без скатерти, в блюдечке с маслом горел фитиль, скрученный из ваты. Маленький язычок пламени колебался над обгорелым краем блюдца, шатая на стенах громадные тени стульев и решётки кровати. Стены смугло искрились, как бы посыпанные бертолетовой солью. Я понял, что стены заиндевели.

Женщина взяла блюдечко с огоньком и подняла его над кроватью. Тени на стенах переместились, и стены заискрились ещё волшебней. Женщина была в валенках, в пальто, в платке. Её лица почти не было видно. Торчал только заострившийся нос. Но, судя по голосу, это была молодая женщина.

На кровати, укрытая горой шуб, лежала на спине девочка лет тринадцати с очень нежным, очень прозрачным и вместе с тем воспалённым лицом, с потрескавшимися губами, казавшимися совсем чёрными, с остановившимися, ничего не видящими светлыми глазами за решётками слипшихся ресниц. На её лбу лежал свисший на сторону пузырь со льдом. Она стонала и быстро разговаривала в бреду, двигая мучительно сжатыми бровями и дико озираясь по сторонам. Женщина поправила на голове девочки пузырь со льдом и обратила ко мне глаза, полные слёз.

— Вы видите? — сказала она топотом и вдруг впервые увидела меня.

Её глаза расширились. Она вскрикнула. Её рука с блюдечком задрожала.

— Кто вы такой? — закричала она в ужасе. — Что вам здесь надо?

И в тот же миг я увидел в углу комнаты своё отражение в узком туалетном зеркале, туманном от холода. Страшный, небритый, с красными воспалёнными глазами, с расцарапанным лицом, с засохшей кровью на пальцах левой руки, в грязном полушубке и с кубанкой, надвинутой на лоб, — я сам показался себе страшным. А она стояла передо мной, дрожа всем телом, и продолжала кричать, повторяя:

— Что вам здесь надо? Кто вы такой?

Я совершенно не представлял себе, куда я попал и что надо теперь делать. Я только знал, что если она не перестанет кричать, то она разбудит весь дом, и тогда, по всей вероятности, я погиб. И я в первый и, по всей вероятности, в последний раз в жизни растерялся. В самом деле, что можно было сделать? Я почувствовал, как силы оставляют меня.

Для того, чтобы не потерять сознание, я схватился за стол и сел на первый попавшийся стул. Я снял шапку, положил руки на стол, положил голову на руки и, теряя сознание, успел только пробормотать:

— Простите. Я сейчас уйду. Только ради бога не кричите, я вас очень прошу.

— Простите. Я сейчас уйду…

И я потерял сознание. Но я потерял сознание всего на несколько секунд. Это был очень короткий обморок. Но когда он прошёл, голова моя была так тяжела, что я всё никак не мог поднять её от стола. Женщина уже не кричала. Я слышал недалеко от себя её тихое дыхание. Наконец, я поднял голову. Она сидела против меня за столом, охватив руками спинку высокого резного стула. Светильник стоял на столе между нами. Она смотрела на меня широко раскрытыми, но уже не испуганными и не удивлёнными глазами. Это были прекрасные глаза — большие, светло-зелёные, сероватого оттенка, блестящие молодо и нежно. У больной девочки были точно такие же глаза. Но это не были мать и дочь. Женщина казалась слишком молодой, чтобы иметь такую большую дочь. Я не сомневался, что это сёстры. Старшая сестра продолжала молча смотреть на меня, двигая сжатыми бровями, так же точно, как двигала младшая. Очевидно, в ней происходила усиленная умственная работа. Тонкие, широко и красиво разлетевшиеся брови придавали её лицу выражение решительного спокойствия. Она была бы красавица, если бы не горестно сжатый бесформенный рот и две слишком резкие черты, соединяющие крылья носа с углами искусанных губ. Наши глаза встретились. Её лицо медленно побледнело. Я думаю, что в эту минуту она совершенно отчётливо поняла, кто я такой, почему я здесь и что ей грозит, если меня найдут в её квартире. Она видела перед собой смерть.

— Простите. Я сейчас уйду, — сказал я.

Она замахала руками и отрицательно затрясла головой. В её глазах мелькнул страх. Я понял, что она напугалась не того, что может случиться с ней, а того, что я могу уйти. Она выбежала из комнаты, и я услышал стук каких-то запоров. По-видимому, она запирала дверь на дополнительные крючки. Когда она вернулась, она приложила палец к губам и некоторое время стояла передо мной, прислушиваясь к тому, что делается в доме. Но в доме было тихо. Подобие улыбки скользнуло по её маленьким, бесформенным, искусанным губам.

Я незаметно вытянул под столом ноги, хотелось снять тесный сапог, чтобы хоть немного облегчить жгучую, немыслимую боль. Мне казалось, что вся нога распухла. Она горела, как раскалённая.