Но тут заговорил второй, и сразу несколько отлегло. Никакого страха, спокойная деловитость, разве что с нотками угрозы, но не из-за положения, а по отношению к собеседнику. Чтобы не паниковал раньше времени. И еще чуточку обещаний, явно о том, что все будет непременно хорошо.

— Но как я это сделаю? Как? — воскликнул первый из говоривших. Не то воскликнул он тихо, не то виноват был бушующий шторм, но Ардылов едва разобрал слова.

Но каким-то образом разобрал, даже понял, что говорят на ломаном английском. На таком, на котором умел с грехом пополам изъясняться и сам Володя.

И еще голос показался знакомым. Хотя как раз тут ничего удивительного не было. Мир не настолько велик, тем более корабельная палуба. Раз вместе вышли в море, то знать друг друга должны.

Снова заговорил второй. На этот раз Ардылов ничего не понял. Если бы разговор шел на русском!

— Он надолго не уходит. Два часа, и возвращается, — слова первого вновь были ясны.

Но кто же это? Голос настолько знаком, будто слышишь его едва ли не каждый день. Лишь вспомнить никак не удается. И вертится в памяти, да все вдалеке, вдалеке... И что возвращается каждый раз? Штормовой шквал? Но неужели рейс длится так долго?

— Если хочешь жить хорошо, то найдешь способ, — второй говоривший, тот, который был поспокойнее, тоже стал вдруг понятным.

Значит, все-таки корабль в опасности. А жить... Жить хочет каждый. Только почему тогда никто не вспоминает о Володе?

Ардылов хотел напомнить о себе, что он здесь, только не может встать, однако говорить, оказалось, он тоже не мог. Изо рта не вырвалось даже сипа.

Обидно! Только стал свободным, начал жить, как все люди, — и вдруг погибать позабытому, незамеченному...

От жалости к себе он пропустил реплику неузнанного знакомца.

— Нет, — как-то издевательски-протяжно отозвался на нее собеседник. — Не сделаешь — тогда несдобровать.

Правильно. Если каждый делает все, что в силах, то никакой шторм не страшен. Значит, должен делать и я. Вот если бы суметь встать!..

— Мы достанем везде, — вновь донеслась реплика второго. — Так что думай. Хорошо жить — или страшно умереть.

Показалось, но после последней фразы прозвучал короткий смешок. Словно после остроумной шутки.

— Ладно, — наконец согласился знакомый. — Я слышал, через неделю он пойдет на Тортугу. На пару дней. Если будете рядом... Но меня тогда заберите. Он же все равно узнает, а тогда...

— Заберем. Обещали уже.

Хотят уйти на шлюпке. Кранты! Но почему через неделю? И Тортуга. Мы рядом с ней?

— Через восемь дней мы будем ждать тебя там же, — подытожил второй. — А теперь я пошел. Я ведь рискую больше некоторых. Если узнают...

Голоса стали удаляться. Одновременно море почти успокоилось, перестало раскачивать корабль, и Ардылов неожиданно для себя провалился в сон.

Очнулся он ближе к утру. От холода. Тело тряслось, словно надеялось согреться от тряски, во рту было погано, в мышцах гнездилась слабость, и что-то больно впилось в спину.

Ардылов осторожно завел руку назад и обнаружил там какой-то сучок.

Значит, не на корабле, понял он. Глаза постепенно привыкли к мраку, который не могли рассеять ни далекие звезды, ни едва нарождающийся серпик луны.

Вокруг были кусты. Владимир приподнялся и чуть в стороне углядел темную полосу забора, а еще дальше — что-то похожее на дом.

Ноги слушались плохо, пошатывало, однако это был явно дом Командора, в котором жил и Ардылов.

Похоже, малость перебрал, вздохнул моряк. Это может случиться с каждым. Не беда.

С трудом удерживая равновесие, дрожа от смеси холода и похмелья, Ардылов потихоньку доковылял до двери.

Из соседнего флигелька, где жили инвалиды, кто-то выглянул, но узнал идущего и помянул черта.

Пригрезится же! Шторм, корабль, разговор. Нет, надо бросать пить, пока не допился до белых коней, подумал Ардылов, перед тем как провалиться в сон.

На этот раз в своей постели.

39

Кабанов. Роковая прогулка

Сходить на Тортугу меня уговорил Ширяев. Пристал как банный лист. Мол, столько времени быть совсем рядом и не побывать на легендарном острове — такое в голове не укладывается!

И пусть легендарным он был лет пятнадцать назад, но это же мечта!

Как мало порой человеку надо! Попал в мир детских грез и счастлив, даже не позволяя себе заметить, что ничего прекрасного в окружающем мире нет. Паруса — и те не белоснежные, а серые, грязноватые. Я уж не говорю про запах, способный у непривычного человека надолго отбить аппетит.

Если мне здесь уютно, то не из-за какой-то романтики. Я лишь не люблю скуку, монотонность, отсутствие зримых дел.

Да и что значит уют? Уютным может быть и лагерь или место привала. Пока никто не стреляет.

Ох, философия! Один день смотришь так, другой — этак. Заправляет же всем настроение.

Настроение у меня было чуточку ностальгическим. Как всегда, когда приходится прощаться с привычным, вне зависимости, есть в этом привычном хорошее или нет.

Пусть душа рвется вперед, какая-то частичка остается навсегда здесь. Среди то ласкового, то бушующего моря, бесчисленных островов, флага, который чуть ли не полтора года развевался над головой...